Пробный шар 2
К началу

С некоторым страхом и осторожностью продолжаю. Страх, потому что чем дальше в лес... ну дальше про партизан все знают. К тому же разочаровать читателей оказывается еще страшнее, чем не привлечь с самого начала. Если бы никто не отозвался на мою первую попытку, то все было бы ясно и спокойно: я себе пишу под замок, никого не трогаю, и всем хорошо, а мне лучше всех. А теперь изволь, как в блатной песенке, которую пел мой покойный папа: лопни, но держи фасон!
В общем, ладно, поехали:


Глава вторая. Дедушка

Моего дедушку звали Давид бен-Мордехай Цыпин. По документам и в быту – Давид Маркович.
Цыпин – это не от цыпленка, как некоторые могут подумать, а от имени Цыпа (Ципора). О эти многочисленные еврейские фамилии, так естественно образовывавшиеся от женских имен! Мужчина трудился, не покладая рук, или учил Тору допоздна (а то и совмещал оба этих занятия), и всем заправляла женщина – мать семейства, воистину глава семьи. Ну и как по-вашему было называть многочисленных (чтобы не сглазить!) детей, мельтешащих по местечку? Кто они? Чьи они? - Райкины, Миркины, Эткины, Рохлины, Шифрины, Фейгины и Фейглины, Хайкины и Хайцины, Лейкины, Ривкины, Дворкины и прочая и прочая. Вот и Цыпины из той же оперы.

Происхождение у дедушки было самое пролетарское: из простой бедной семьи. В отличие от бабушкиной, его родословная не восходила к семнадцатому веку, чтобы оттуда скользнуть вглубь времен к царям израильским. Бабушкины сестры презрительно поджимали губы, когда речь заходила про дедушкин «ихес» (на идиш – происхождение, ударение падает на первый слог) . Это выглядело особенно смешно, если учесть, что бабушкины сестры, в отличие от нее, гимназий не кончали, образование и специальности имели весьма скромные. Дедушка же, закончив два института – турбинный институт, а затем механико-машиностроительный факультет Ленинградского Политехнического института, был главным технологом огромного завода, имея в подчинении 30 тысяч человек. Да и его братья, несмотря на «низкое» происхождение, многого добились в жизни, были первоклассными специалистами каждый в своей области. Один из братьев был, например, главным врачом больницы, другой – блестящим хирургом.

Кем был дедушкин отец, я не знаю. И мама моя тоже – она никогда его не видела. Знает только, что ростом и статью дедушка пошел в него (как и все братья), а лицом – в мать. Дедушкина мама с одной из двух дочерей жила в местечке в Белоруссии. Она приезжала в гости в Ленинград, когда моей маме было лет десять, и поразила внучку своей красотой. Девочке захотелось поделиться с бабушкой самым ценным, самым чудесным, что недавно открылось ей самой, и она стала взахлеб читать ей вслух Евгения Онегина. Бабушка, почти не знавшая русского языка, очень скоро тихо заснула. Мама была потрясена до глубины души.
Во время войны эта моя прабабушка и жившая с ней дедушкина сестра были убиты немцами, как все евреи Белоруссии, остававшиеся там во время оккупации. Благословенна их память!

В 1935-ом году дедушка в числе нескольких особо выдающихся советских инженеров был отправлен на полтора года на стажировку заграницу. Франция, Германия (кстати, уже тогда нацистская), Англия, Соединенные Штаты. Из поездки дедушка привез огромную и единственную ценность: патефон и набор пластинок Карузо, Шаляпина, Собинова и других. Он вообще был страстным меломаном, и передал свою любовь к музыке – особенно к опере – моей маме. Еще любил поэзию. Мама многое получила от него, они были очень близки. И внешне мама пошла в отца – такая же яркая и удивительно красивая (крошечный бабушкин рост, соединившись с громадным дедушкиным, дал обеим их дочерям вполне обычные 160 см). Как-то раз незадолго до нашего отъезда какой-то пьяный на улице, увидев ее, оторопело застыл, а потом протянул восхищенно: «Красивая Сара!». И хоть маму зовут совсем не Сара, но искренность комплимента она оценила.
И призвание свое мама получила от отца – окончила тот же механико-машиностроительный факультет того же Ленинградского политехнического. Но это, естественно, много позже, а вот в знаменательном 37-ом, когда стали арестовывать всех подряд, а побывавших заграницей в первую очередь, семья жила в ожидании ареста, каждую ночь ждали страшного звонка в дверь. Но грандиозные свершения всегда сопряжены с досадными промахами, такова уж человеческая природа. И очевидно где-то между маховиками гигантской репрессивной машины завалилась случайно в тартарары папочка с данными о той самой делегации, и произошло чудо: никого из тех, кто ездил в ту поездку, не арестовали.

Директором завода, на котором работал дедушка, был Николай Николаевич Чеботарев. С дедушкой они были приятелями, встречались домами, жены тоже симпатизировали друг другу. Позднее Чеботарева назначили сперва замминистра, а потом и министром целюлозно-бумажной промышленности, и они переехали в Москву. Николай Николаевич звал дедушку с собой, хотел сделать его начальником главка – ему нужен был надежный человек рядом, но дедушка отказался: он был слишком творческой личностью, и чисто административная должность его не прельщала, несмотря на привилегии. Однако дружбе это не помешало, и Чеботаревы неоднократно приглашали мою маму к себе на каникулы, так как она была ровесницей их старших сыновей. В их семье было четверо детей, старших назвали вычурно: Гарольд и Ювеналий. На младших пафос иссяк, и они звались просто Наташа и Саша. Мама дружила с Гариком и Ювой, вместе с ними она побывала и на елке в Кремле, и на правительственной трибуне (рядом с трибуной Сталина) во время парада, а летом гостила на даче Чеботаревых в закрытом правительственном поселке, где жили и Каганович и Молотов и все остальные.
Впрочем, и дедушке, несмотря на то, что он отказался от карьеры в Москве, все же полагались весьма существенные льготы. Я, например, родилась в правительственном роддоме, где на всю больницу было всего восемь рожениц, и когда моя мама захотела вдруг пирожное, весь обслуживающий персонал радостно сообщал друг другу чудесную новость: «Анечка попросила пирожное!»

Через много лет, в 70-ые, маме потребовалась по работе консультация в одном НИИ. Она поехала туда, записавшись заранее на прием к директору, товарищу Чеботареву. Секретарша сказала ей: «Посидите пока, а я сообщу о Вашем приходе Ювеналию Николаевичу». Таких совпадений не бывает, так что мама уточнила: «Вы скажите, что его ждет Аня Цыпина». Через минуту директор вбежал в приемную с восторженным воплем «Анечка!». Но это так, в скобках.

Когда началась война, дедушку, которому было уже за 50, оставили в Ленинграде: завод надо было срочно перестраивать для военного производства. В Ленинграде оставались также его сестра и один из братьев (двое других были на фронте). Бабушка с детьми эвакуировалась. Началась блокада. В самые первые ее дни дедушка, вместе со всем остальным населением города обреченно и бессильно смотрел, как пылают после попадания зажигательной бомбы печально знаменитые Бадаевские склады, куда бездарно и бездумно было свезено все продовольствие для огромного города, превращавшееся прямо на глазах в потоки огня и лавы, обрекая миллион людей на голодную смерть. Через какое-то время еда кончилась, силы тоже. Потом был обвал в цехе во время обстрела, дедушку засыпало. Его откопали и привезли домой умирать. Он понимал неотвратимость смерти и смирился с ней. И вдруг высоко на печке – в старых ленинградских домах были шикарные камины, которые из-за их красоты не ликвидировали даже там, где было паровое отопление - он увидел какой-то белый пакет. Сил встать не было, и он стал стучать в стену соседям. Пришла соседка по коммуналке, с которой бабушка, кстати, сильно не ладила (а разве легко ладить с кем-либо на коммунальной кухне?). Она залезла на стул и обнаружила на печке мешок с мукой, который бабушка положила до войны подсушить и забыла. И вот эта женщина, вместе с которой голодало трое ее детей, стояла и жарила из этой муки оладьи – половину своей семье, половину дедушке. И он ожил настолько, что муж этой соседки вместе с дедушкиным братом дядей Максом на саночках отвезли его к Дороге Жизни, по которой его и переправили на Большую землю – он был ценным работником, так что начальство позаботилось.
Проводив дедушку, эти соседи взломали их комнаты, и все, что было в доме ценного, включая патефон и Шаляпина, постепенно меняли на еду, спасая таким образом своих детей.
А дядя Макс, вернувшись домой, дома своего не застал: его разбомбило. Ни еды ни вещей у него не оставалось, и он вскоре умер. Их сестра тоже погибла в блокаду, и родные так и не смогли узнать, когда это случилось, и где она похоронена.

Дедушку отправили в Ташкент, куда вывезли из Ленинграда часть его завода, которую влили в Ташсельмаш – Ташкентский завод сельскохозяйственных машин. Перед тем, как начать работать, он полгода пролежал в больнице, т.к. после блокады был в очень тяжелом состоянии. Ну да, ну да, всем и так известно, что евреи во время войны сидели в Ташкенте – это тот самый случай.
Бабушка с дочерьми к тому времени уже тоже были в Ташкенте. Сперва они эвакуировались на Урал вместе с семьей Чеботарева и семьями всех министров - там было сравнительно сытно и удобно. Но потом бабушка, оставив детей на Ольгу Даниловну – жену Чеботарева, с его помощью слетала в Москву и выяснила в министерстве, что если дедушку удастся вывезти из Ленинграда, то его отправят в Ташкент, так что бабушка взяла детей и поехала туда. Там они жили в подвале. А дедушкины сослуживцы, завидев бабушку, переходили на другую сторону улицы, потому что по заводу прошел слух, что он погиб в Ленинграде, и никто не хотел ей про это рассказывать. Моя пятнадцатилетняя мама работала по 12-18 часов в день (в зависимости от смены) сперва контролером ОТК, потом слесарем-лекальщиком, а по ночам, закрываясь с головой одеялом, чтобы никому не мешать, зажигала коптилку и училась. Как-то раз она не выдержала и заснула во время смены. Сквозь сон она услышала, как кто-то говорит ей что-то грозное – во время войны сон на рабочем месте считался саботажем, за который запросто могли отправить в лагерь. Но кто-то другой ответил тому, грозному: оставьте ее, пусть спит, она же еще ребенок!
Мама экстерном за три месяца закончила десятый класс с золотым аттестатом (так тогда называлась золотая медаль), и поступила в Ростовский машиностроительный институт, который был эвакуирован в Ташкент. За год и три месяца она параллельно с работой закончила два курса. К тому времени уже приехал дедушка, и стало полегче.

В конце войны семья вернулась в Ленинград, вот тогда дедушка и стал главным технологом огромного завода, выпускавшего турбины. Работал он очень много и напряженно.
Мало кто знает о том, что до Хрущева в СССР не существовало пенсий, люди работали до смерти, иначе им не на что было бы жить. Когда говорят о хрущевской оттепели, вспоминают вещи глобальные: освобождение миллионов людей из лагерей, раскрытие сталинских преступлений. Реже отмечают огромное жилищное строительство: знаменитые хрущевки. Их ругают, над ними смеются – и справедливо. Забывают только одну маленькую деталь: до Хрущева в СССР практически не строили жилья для простых граждан, особенно в больших городах. Обзаведясь семьей, дети поселялись в комнатах родителей за шкафом или за занавеской. Иногда, когда места в комнате не было совсем, родители уступали молодым свою кровать, а сами устраивались на полу под ней, невольно слыша и ощущая каждый вздох, каждое движение молодоженов. При Хрущеве люди стали потихоньку, медленно, но все же расселяться – в неудобные, маленькие, тесные, с низкими потолками, тонкими, пропускающими звуки стенами, вечно требующие ремонта, но ОТДЕЛЬНЫЕ квартиры.
А вот про пенсии я не слышала ни от кого, кроме моего деда. Он не переставал благословлять Хрущева за возможность отдыхать в старости.

Дедушка был членом партии. Думаю, что вступил он в партию вполне искренне, веря и надеясь. Ну а как же иначе? Представьте себе: юноша из бедной семьи в местечке, обреченный всю жизнь провести в черте оседлости, потому что вырваться оттуда можно было, только получив высшее образование, а для этого нужны были деньги, которых не было и быть не могло. И вдруг рабоче-крестьянская пролетарская власть пришла и открыла ему все двери и все возможности, и все стало зависеть только от него самого, от его таланта и упорства. А поскольку и того и другого хватало всем четверым братьям Цыпиным, то они и стали кто врачом, кто инженером, и все четверо добились блестящих успехов.
Думаю, что он поначалу именно так все и воспринимал. Но потом был страх ареста в 37-ом, и много чего еще, и послевоенная борьба с космополитами, и дело врачей. Хотя лично дедушку антисемитская кампания не коснулась – он продолжал занимать все тот же пост, но он же видел, что происходило, и был слишком умным человеком, чтобы остаться правоверным коммунистом. Однако знать точно, что он обо всем этом думал, мы не можем, потому что он никогда с детьми на эту тему не говорил. И тогда и позже если мой папа заводил речь о том, что происходит в стране, дедушка уводил разговор в сторону: ему хотелось передать папе свою осторожность, научить его избегать опасных тем, он боялся за молодого и несдержанного зятя. Это не вызывало конфликтов, потому что они оба очень уважали друг друга.

Точно так же невозможно сказать, как дедушка относился к религии. Он не мешал бабушке делать то, что она считала нужным (мама вспоминает, например, как в детстве, когда какая-то из дочерей болела, бабушка первым делом клала ей под подушку молитвенник). И он и не подумал возражать против венчания своей дочери – моей мамы - по религиозному обряду. А ведь это было в 1947-ом году, в разгар сталинской эпохи, и советская власть религиозные обряды ох как не поощряла, так что для члена партии, занимавшего такой высокий пост, хупа дочери, да еще и в синагоге на глазах у многих людей могла оказаться совсем не безопасным мероприятием.
В доме бабушки и дедушки отмечались все еврейские праздники, на которые приглашалась вся семья. Конечно, все это устраивала бабушка, но дедушка ведь присутствовал, как и все мы. Не было молитв, в Песах не было настоящего седера, на столе рядом с обязательной мацой стоял и обычный хлеб. Но все было пронизано ощущением еврейства. Одним из ярчайших впечатлений моего детства был повторявшийся из года в год, но от этого не перестающий волновать до дрожи в коленках момент, когда наливался бокал для Ильи-пророка, а потом открывалась дверь на лестничную площадку, чтобы он мог войти, и мне говорили: смотри, видишь – вина стало меньше, он отпил из бокала! И я смотрела и действительно видела, что вина стало меньше. Но главная мысль, поражавшая мое детское воображение в этот момент, и запомнившаяся на всю жизнь, была о том, что сейчас одновременно с нашей дверью открываются двери еврейских домов во всем огромном и чужом мире, и во всех этих домах совершенно разные и незнакомые мне люди наливают такой же бокал и следят за уровнем вина в нем. И этот мир становился вдруг роднее и теплее, я ощущала себя частью чего-то большого, древнего и сильного, признававшего меня своей.
О Боге мама услышала от дедушки только один раз в больнице перед самой его смертью. Он сказал ей, утешая: «У меня есть Бог, Он большой и сильный, Он спасет меня и на этот раз». Тогда Бог его не спас, но очевидно, были другие случаи, которые дедушка воспринимал как вмешательство Всевышнего, хотя и не говорил об этом вслух.

Когда бабушка почувствовала, что дело неладно, она срочно вызвала обоих дедушкиных братьев-врачей на консилиум. Один из них вышел к ней на кухню, где она хлопотала над угощением, и сказал: «Клара, ему осталось несколько дней». После этих слов она должна была накрывать на стол, усаживать гостей, улыбаться, чтобы дедушка не заметил и не догадался. Назавтра его положили в больницу, где он и умер от рака ровно через неделю.
Похоронили его на Еврейском кладбище по обряду. Я училась в то время в шестом классе. Тогда я впервые была на похоронах вообще и на еврейских в частности: когда умерла папина мама, я была слишком маленькой, и меня на кладбище не взяли. Помню белый саван, песнопения на непонятном языке, и как надрезали в знак траура одежду маме, тете и бабушке.
Дедушка прожил 70 лет. Будь благословенна его память.



Продолжение