работа · со · сновидениями

Долго думал, о том, что нет никаких примечательных событий, касаемых сновидений, которые меня бы воодушевили написать новый пост. Но мысли о сновидениях притягивают другие замечательные мысли о сновидениях, с какими я с удовольствием встретился у уважаемого out_of_frame в журнале и какие хочу зафиксировать здесь. Для меня это настоящее событие – обнаружить в ЖЖ автора, инициатива и серьезность размышлений о сновидениях и возможностях их исследования которого мне близки и интересны. Ниже я перепечатываю его пост целиком со ссылкой на его ЖЖ. И не удерживаюсь, что бы тут же не вступить с ним в диалог, и ниже прикрепляю к этой перепечатке свой комментарий. (Это еще и потому, что размести я свой комментарий только у него в блоге, он был бы там под  номером 61, и дискуссия была прошедшим летом, а в моем он окажется соответственно аж под номером 1 и сейчас. Хочется мне так : ) Но там в блоге я свой комментарий  тоже повесил, правда он не влез весь. Это еще одна причина того, почему я так выстраиваю этот свой пост :)

А вот собственно пост out_of_frame:

Западному человеку нужно заново учиться относится к снам не только как симптому болезни – а именно так оказывается в ситуации с психотерапией – человека лечат при помощи обращения к его снам, что автоматически приписывает ему статус больного - ведь это же терапия! И у человека отношение к снам формируется именно через призму признания собственного статуса пациента, а значит формируется и самоидентичность больного, неполноценного человека. Сны необходимо ассоциируются с проблемами.

Но человек может работать со снами независимо от того болен он или нет. Сны познавательны и полезны сами по себе. Поэтому я и говорю о Работе со Сновидениями как об обратном культуртрейгерстве – почему бы западному человеку не попытаться осмыслить и, что можно, присвоить из огромного множества практик и техник работы со сновидениями, которые известны в мировом культурном наследии, адаптировать их для себя, как адаптирована, например йога (хотя, конечно, с йогой тоже не все так просто).

 Очень понравилась ваша идея, что социология сновидений оказывается обратной стороной социологии повседневности, как социология невежества Штейнзальца и Функенштейна – это обратная сторона социологии знания. Такое обобщение говорит о том, что вы действительно мыслите на уровне фундаментальных социологических теорий (а значит скорее как философ-социолог, чем социолог-практик), и именно поэтому так тонко - через аналогию инверсии социологии невежества в социологию знания – обращаете социологию повседневности в социологию сновидений. Но увы! - сквозь эту инверсию неизменно проглядывает уже описанная шкала планов – ведь социально-научность (и в этом смысле научность социологии, если позволите) необходимым условием считает как минимум построение некой социальной статистики, а как максимум  измерение неких социальных процессов и разработку на основе этих исследований какой-то социально значимой прогностики. Измерять, подсчитывать, выдавать практически значимый результат. Какого бы характера методы вы в таком исследовании не использовали бы – качественные или количественные.

 Получается, что я вас понимаю, но только если я занимаю позицию в философской игре и помещаю вас в такую же позицию партнера по диалогу в ней. Следовательно, предполагаю в вас носителя потенциальных качеств оппонента и сотрудника в игре «философский диалог на тему сновидений».

Например, в такой игре был бы не лишним вопрос о социологическом статусе социометрического метода в психодраме – ведь если продолжать тему шкалирования и какой-то метрики, то техника та же, что и при обозначении своего положения по отношению к полюсам «план сновидений» и «план  повседневной жизни»,  – человек так же рисует, например, шкалу или диаграмму близости-удаленности значимых для него социальных партнеров. Имеет ли социометрия в психодраме отношение к социологическим методам? Могла бы социология использовать сходную процедуру самостоятельно, без контекста психодрамы, и получить собственный исследовательский результат? Или это бессмысленно? Если нет, то какой в этом смысл для социологии?

 Понимаю, что это я заваливаю вас вопросами. Но делаю это потому, что вы мне интересны и близки в своем поиске как ни кто другой, и именно вам мне поэтому хочется задавать серьезные проблематизирующие вопросы.

Ведь как их не задать автору высказывания: «Сон – это нарратив до всякого нарратива. Он изначально пронизан повествовательностью.» - это вы о «сновидении как экфрасисе»?

Не может быть  никакого удержу в желании вести «философский диалог» с тем, кто строит онтологию для социологически объективной фиксации «события сновидения». А это для меня значит пытаться задавать серьезные вопросы : )

Но вести его не ради только него самого, но – а чем черт не шутит – и ради возможного построения междисциплинарной теории сновидений.

Эта запись - рефлексивные пометки к содержанию проведенных

Skypecastов ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ. На мой взгляд, основной процесс в общении в Skypecast – собственно рассказы его участников о своих сновидениях – наиболее емко можно охарактеризовать понятием экфразис (экфрасис) - ἐκφράσις. Не смотря на то, что это понятие чаще всего можно встретить в текстах созданных на языке искусствознания, оно не полностью приватизировано эстетическим дискурсом. По крайней мере, сам эстетический дискурс как часть философского не ограничивается  предметными рамками искусствоведения, что дает возможность применить ἐκφράσις для описания того, что делает при помощи речи сновидец выражая свое сновидение. Такая мысль возникла у меня в дискуссиях с автором этих строк:

 

«Платон убежден, что гармония, чувство ритма и меры – присущие всем людям врожденные свойства. Гармония и мера позволяют искусству выполнять свою главную функцию – вникать в божественный план космоса. Эти категории - гарант соответствия привходящих, созданных человеком вещей божественному порядку. Таким образом, подхваченная и развитая Платоном пифагорейская концепция  видела сущность прекрасного в мере и гармонии. Он говорит об этом в «Филебе»: «мера и пропорция есть прекрасное и добродетель». Мы помним, что в системе платоновского идеализма предполагается, что у каждого человека имеются врожденные и неотделимые друг от друга идеалы красоты и  добра. Наложение этих идеалов на реальные объекты  - соразмерность. Гармония   - объективная самодовлеющая данность. Все гармоничное имеет для себя соответствующую единицу измерения. Неразрывную связь всеобщей гармонии, которая лежит в основе мимезиса и космологии, фиксирует и Аристотель. Он пишет: «Гармония – дар неба; ее природа божественна, прекрасна и чудесна». Искусство стремится к возвращению к исходному принципу космической гармонии.

От софистов же мы получаем другой взгляд на сущность искусства. Телесный человек  - в центре внимания софистов, и в этом смысле их мало интересует гармония. Гармония – свойство космоса, чрезмерное – привходящее свойство человеческого мира, отклоняющегося от идеального положения вещей, но тем не менее, существующего и постоянно утверждающегося.  Противостоящий гармонии мотив чрезмерного, «хаотического удовольствия» проходит через всю практику софистов.

Софисты ищут не совершенных (гармоничных), а эффектных форм. Как ни парадоксально, но практическое подтверждение получает тезис о том, что чрезмерная, изощренная речь оказывается наиболее действенной. Для софистов   эстетический взгляд – пространство свободы творчества, т.е. человек, получая эстетическое удовольствие, не руководствуется единой системой оценки. Настоящее удовольствие от прекрасного связано не с процессом узнавания, а, напротив, с изобретением. Красота неожиданна, непрозрачна, неясна. Суждения вкуса формируются, изобретаются. Вкус – не врожденное свойство, а, по меньшей мере,  конвенциональное. Идея эстетического индивидуализма, вероятно, наиболее внятно был высказана  Протагором как аргумент против распространенной точки зрения о том, что форма, представляющаяся прекрасной для одной вещи, будет таковой и для других вещей. Эстетический индивидуализм открывает другой путь в понимании творческого процесса. Творчество заключено не в том, чтобы соответствовать вечному закону, а в том, чтобы соответствовать субъективному представлению о красоте. От категории «чрезмерного» легко сделать переход к другой важной для софистической аргументации категории - «экфразис».

Классический миметический стиль подчинен требованию ясности. Общим местом аристотелевской логики оказывается тезис, что и научное доказательство, и риторическая аргументация немыслимы без ясности. Это верно и для современных концепций риторики. Речь, которая помогает феномену обнаружить себя (построенная по принципу мимезиса),  должна быть непременно прозрачна. Таким образом, совершенство стиля для Аристотеля – ясность. По мнению Аристотеля, для того, чтобы речь была наиболее разнообразна и легко ухватываема, необходимо использование метафор.  Основная характеристика метафоры  - ясность. Ясность метафоры проистекает от возможности ее узнавания, она раскрывает сущность через отдаленное сходство. Смысл использования этой допустимой фигуры речи в том, что она содействует углублению смысла, основательности суждения, способствует пониманию, которое видится Аристотелем как раскрытие сущности вещей. Метафора не должна являться омонимией, она должна порождать не путаницу, а новое узнавание. В метафоре достигается мера  между ясностью и украшением.

 Следовательно, метафора – это миметическая фигура речи.  Во многом неприятие софистики Аристотелем было связано с тем, что они размывали чистоту доказательного и серьезного стиля знания (эпистемы). Не разводя область мнения и знания, вымысла и реальности, софисты не различали «поэтику» и доказательную аргументацию. 

  У Аристотеля есть повод нападать на «чересчур поэтический»  стиль Горгия, ведь такой стиль покушается на главную характеристику метафоры – прозрачность. Софистический стиль противопоставляется прозрачности, упорствуя в избыточностях.  В софистике кристаллизуется новая эстетическая категория, которая противоположна метафоре - экфразис. Главное свойство экфразиса - чрезмерность по отношению к возможности ясного понимания. Экфразис исключает прямое сравнение. Термин этот соотносится с определенной избыточностью, безудержностью, бьющей через край.  Важно то, что эта фигура речи, как правило, используется для описания вымышленного предмета и его использование никак не связано отношениями подобия и соответствия существующим в природе вещам. Смысл мимезиса культуры заключается в том, чтобы порождать узнавание объекта не природы, но вымысла.   Вспомним Аристотелевское замечание: «софисты слишком поэты, чтобы быть хорошими ораторами, их речь перегружена, темна, хаотична, «им не хватает ясности», их метафоры приходят из «слишком дальних стран». Экфразис - это нагромождение метафор (использование исключительно одних метафор с целью описать реальные вещи посредством невозможных сочетаний), использование тропов ради тропов, игра на омонимии, остроты. Все эти приемы сводят на нет естественную возможность восприятия, но провоцируют к вымыслу  в качестве plazma .

Обратим внимание на терминологическую важность понятия «plazma». Согласно Б.Кассен, понять смысл софистической аргументации возможно только через это древнегреческое понятие, которое практически не упоминается и не анализируется ни Аристотелем, ни Платоном. Данный глагол используется в древнегреческом языке, когда необходимо указать на процесс творения, связанный с пластическим созданием чего-то нового . Прямая этимология: plazma -  творить нечто несуществующее из ила,  «ни  в чем не подражая никакому образцу». Увлеченный этим процессом, «словно архитектор Прометей, который выдумал людей дотоле не существующих и вылепил их» (Кассен Б.  Эффект софистики, М–СПб.,  2000, С.209). Деятельность, пронизанная plazma, и есть чистое искусство, доставляющее удовольствие. Возможно, речь идет об удовольствии от творческой игры. Причем мы имеем в виду двусторонний процесс: удовольствие от словесной игры получает как говорящий, так и интерпретирующий, захваченные, соблазненные речью.

Аргумент философский нацелен на истину, гармонию как космическую сущность, аргумент софистический нацелен на плазму. Отсюда и свобода в экспериментах с языком, игра на парадоксах,  двусмысленность, изощренное конструирование. Как известно, софисты широко используют омонимию (означающее без значения), используют означающее для того, чтобы внести путаницу в строгую дефиницию, заменяют метафору экфразисом.

 Как следствие, нет единых правил речи, стандартов красоты, есть интерпретация и самые смелые эксперименты с языком, которые зачаровывают. Софистической является аргументация, сама «для себя определяющая законы», открыто работающая с pseudos.»

 

Не буду пытаться исчерпать все возможное многообразие осмысления содержания данной цитаты применительно к сновидению. Приведенный фрагмент текста мне важен для указания на явную связь экфразиса и сновидения. По крайней мере, в его речевом оформлении. Само сновидение может быть рассмотрено как экфразис – некая чрезмерная форма (и поэтому протоформа, «недоформа») – в данном случае не совсем искусственно порожденная сновидцем, если не более точно сказать «истекающая» из/сквозь сновидца. В этом смысле сновидение есть экфразис бессознательного. Бессознательное до «слепка» в сновидение предстает текучей, аморфной plazma. С другой стороны экфразис – это и процесс оформления, опредéливания глубинного импульса в языке. Экфразис сновидения – очень далек от сновидения как метафоры, которая бы позволила сквозь нее начать узнавание неявной (неявленной пока) сущности. Пока нет сновидения как означающего – нет и значения сновидения (по крайней мере, нет для сновидца на этапе экфразиса). Шаг от сновидения-экфразиса к сновидению-метафоре – это следующий шаг, собственно шаг к началу толкования сновидения. Но первый шаг – это экфразис сновидения, который возникает здесь как результат согласия с предложением рассказать сновидение. Он же оказывается центральным моментом становления сновидения фактом внешней вербальной коммуникации и появления объекта групповой работы со сновидениями.

РАБОТА СО СНОВИДЕНИЯМИ Нужно признать, что у современного человека технократической культуры, так называемого человека западной рациональности (отрезавшего пуповину, единившую его когда-то с матерью-природой, и утратившего некоторые способности архаического человека понимать и воспринимать внешний мир и себя в нём как неотъемлемые части неделимого целого) существует некоторое небрежение к такому естественному процессу как сон, а тем более пренебрежение к его продукту - сновидению, воспринимающемуся скорее как мешающая отдыху и рекреации досадная помеха, которую хотелось бы - да не всегда получается - устранить и игнорировать как «ночной бред». На уровне обыденного сознания западного человека закрепилось представление о том, что сон, это скорее отдых от трудов, время восстановления сил, переработки впечатлений, а бодрствование – это подлинная реальная жизнь, где собственно, и происходит событие, определяющее путь человека. Современная технократическая культура характеризуется явным приоритетом активности над пассивностью, созидающего труда над бездействием, бодрствования над состоянием сновидения, (что с позиции ценности меры и гармонии, наследуемой европейской культурой из античности, может квалифицироваться скорее как асимметрия, перекос, «флюс»). Соответственно этим приоритетам выстраивается и иерархическая пирамида критериев оценки значимости потоков информации, поставляемых с различных уровней человеческой жизни. И конечно, устройство этой пирамиды говорит не в пользу оценки важности информации поступающей к человеку с так называемого бессознательного уровня. Отсюда и порядок вещей в западной культуре: представитель её обращается к сновидениям и собственному бессознательному только будучи уже неспособным контролировать себя при помощи своего сознания, атакованного прорвавшимся в него хаосом бессознательных проявлений. И обращение это всегда является вынужденным и автоматически помещенным в контекст нормирующей (нежели гармонизирующей) терапии, - за помощью к которой обращаются обычно уже в ситуации переворачивания иерархической пирамиды оценки значимости информации с ног на голову, когда индивид уже раздираем неврозом на части. Или хуже того – будучи поглощён психозом индивид и его бессознательное неизбежно становятся объектом интереса (и ответственности) соответствующих ведомств и специализированных органов, а статус психической адекватности легко трансформируется в статус невменяемости. Специфической тенденцией, пронизывающей современную западную культуру, является то, что легитимное обращение к упорядоченной работе со сновидением возможно только в рамках институционально-медицинской узкоспециализированной врачебной деятельности. Что сильно разнится с ситуацией в традиционных культурах, в которых навык работы со сновидениями является неотъемлемой практической частью обыденной жизни, а в некоторых из них - с раннего детства осваиваемым механизмом адаптации индивида к естественной и социальной среде и особо - к процессам жизнедеятельности собственного тела. Работа со сновидениями - это возможность понять то самое главное, что постоянно ускользает от нашего внимания, лишая нас тем самым возможности быть цельными (целыми, исцеленными), понимать, что нами движет и куда. Поняв это мы получаем реальную альтернативу инерционному движению в никуда и шанс обрести настоящий смысл.