что-то такое творится от этих гроз

жизнь намагничена так, что приборы искрят

светится ночь все теплее, все горячее сквозь

вот уже виден конец негромкой игры в прят-

ки. ветхий в руках распадающийся плат

больше уже почти ничего не может скрыть

ну что, воспарить? или бежать во всю прыть

вот я была - и нету меня, фьюить?

паром непарным нешелком ушла в небеса

благо, что в шаге - потрогай, это на са-

мом деле

Следы нацизма и коммунизма торчат на каждом углу – то какие-то имперские орлы чудовищного вида, то какое-то Бирюлево-товарное прямо в центре столицы крупнейшей европейской страны – кварталы страшных панельных девятиэтажек, как в любом советском городе. И если б только здания – всюду напоминания о том, что этот ужас был, и очень недавно – здесь был еврейский квартал, где начали решать соответствующий вопрос, здесь, на этой площади жгли книги,  здесь висит предупреждение, о том, что вы покидаете американскую зону на свой страх и риск, а вот музей, демонстрирующий способы удачных и неудачных побегов от коммунистов. Не надо специально вглядываться, чтобы увидеть на стенах, уцелевших в войну, следы от пуль и снарядов.

***

Каштаниенен-алее ночью горит уютными фонарями уличных кафе, где громко смеются, разговаривают, где музыка играет так привлекательно, а посетители такие обаятельные, милые молодые люди.

***

Едущие  субботним вечером в метро девушки берлинские всегда с накрашенными глазами, ни одной без туши на ресницах не попалось. Много хорошеньких полукровок, попадаются настоящие красавицы.

***

Воскресное утро, еще рано, на  улицах почти нет народу, и на маленькой квадратной уютной площади тихо. На террасе кафе сидит пузатый немолодой дядька в шляпе, пьет кофе и читает журнал. Из-под стола вылезает небесной красоты девочка-мулатка лет четырех, щебечет что-то по-немецки, узнаю только одно слово – папа.
Через четверть часа вся терраска заполнена пришедшими позавтракать окрестными жителями, люди здороваются, сюсюкают с детьми, что обсуждают. Мы единственные чужаки. Хозяин говорит мне «гутен таг» я смущаюсь, не могу с лету вспомнить как сказать «доброе утро», медлю, он что-то назидательно-недовольным тоном ворчит(похоже, что что-то вроде "чего молчишь, здороваться надо, воспитанные люди отвечают на приветствие без промедлений"), и в ответ на мое запоздалое «гутен морген» вдруг улыбается и говорит «данке».

***

Воробей нагло садится прямо на край вазочки с печеньем, пытаясь унести его целиком, но неудачно – маленькое пижонское печеньице тяжеловато для птахи, не поднять.

***

Разглядываю разные штуки на маленьком блошином рынке возле музеев, такое супертуристское место. На книжном развале лежит альбом про страшную агрессивную Британию, издан в 1938 году. На обложке хищная птичья лапа, вцепившаяся в маленький беззащитный земной шар. (Если я ничего не путаю, вместо орлов в британской символике львы вроде?)

***

На соседнем прилавке – прикольные объемные картинки. Спрашиваю Аркашку – купить что ли в бюро этот коврик для мыши? Продавец мгновенно реагирует, и по-русски отчеканивает, что все это делает он сам, демонстрирует патент. Ржу, не могу удержаться. (По-русски говорят в местах любой более или менее массовой торговли, но вот демонстрацию патента вижу впервые. Хотя… На индийском рынке ходят страшные люди, норовящие каким-то железным крюком залезть в ухо зазевавшемуся туристу. В ответ на возмущенные вопли начинают демонстрировать бумагу, что они, мол, дипломированные чистильщики ушей, а не просто бродяги:))

Жалко, что я совсем ничего не понимаю по-немецки.

***

А сейчас в Праге меня сильно выручает трофейный зонт, добытый из пафосного отеля возле Бренденбургских ворот моим старинным другом Д., вот уже много лет берлинцем. Он же оставил на память совершенно роскошную частушку:

Девка плавала в пруду,
ей карась попал в пизду.
Карася, конечно, жалко,
но рыбалка есть рыбалка!