| rainshifter.livejournal.com

The experence i remember the most — это как мы в детстве строили мост
из деревянных палочек от эскимо над песочной бездной посреди нашего песочного города. Как мы собрали всей продлёнкой,
у кого сколько было, и пока Паша отвлекал надзирательницу, бегали в палатку к дому книги за мороженым.

Много машинок и роботов и прочего потеряли мы в том песке. А теперь мне кажется, что это были пески времени, и меня засоло в них тогда, и уже безвозвратно. И что бы я ни делал, чтобы не совершал, я вынужден существовать в этом не-времени, не-пространстве, среди потерянных индейцев и роботов, вечно ища свой маленький красный джип, что прислала из ГДР мамина подруга по переписке.

---

Это, кстати, не правда. Про эскимо, в смысле. Не было такого. А городок какой-то был… и джип… эх. Джип был в рюкзаке с Супер Марио (о нём я тогда, в 1993-м, ещё не имел ни малейшего понятия), который спёрли, когда школу очердной раз «минировали» — был тогда период, 93-94, когда регулярно «подкладывали бомбу»… Та самая «надзирательница» и не позволила взять вещи с собой при «эвакуации». Мой новенький рюкзак оказался в числе тех-четырех, которых не досчитались. Его тётя привезла из далёкого Тайланда, он был диких каких-то цветов, желто-розовых, только через несколько лет мы узнали, что такие нечеловеческие раскраски бывают только у самых ширпотребных рюкзаков, тогда же это ещё была «заграница»…

---

А f_ragmen_t вот считает, что изначальный текст — «пафосный». Мне так не кажется. «Пески времени»… какой же это пафос? Это, наоборот, какой-то голливудский фильм категории B, то есть это игра на понижение скорее, или на повышение — но в контексте том, детском — в 1994-м выйдут «Звёздные Врата», а я ведь до сих пор достаточно addicted к ним, и ощущение этих песков — оно оттуда, оно не пафосное, оно именно детское, наивное такое. Мальчик Илюша, с тоненьким крысиным хвостиком, «у вас такой хороший мальчик, вы бы только хвостиг отстригли ему?»…

все люди — люди кушают жмых лижут раны гладкими языками



кажется в зеркале кто-то знакомый притих, или кричит, но звук застревает в раме
не подойти к нему, и не сказать — лишь на стекле написать цветными маркерами,
на стене — мелками
свет мой, зеркальце, устало меня отражать — сгребло в охапку и заключило. маме,
друзьям — весточки не написать. ни ручки, ни карандаша, ни денег в кармане.
есть только ключи от дома, да билет от подземного царства. и только фобос, он же пан
манит и манит копытами и руками.

я услышал волшебную музыку, и затих. тот, кого (кто) спасал и пас (меня / его),
поднялся на две ноги, облачённый в шкуру (мою / его). и кто-то из нас, я или он бежит,
а кто-то из нас, я или он, горит, и кто-то из нас, мы или он, обгоняет страх…

прыгает в воду мальчик, читает стихи от начала в конец, и волны его держут, он их не замечает
свет разложи на спектр, чтоб каждый цвет заключал в себе свою память, свои мечты и тайны





вот стол и стул, и море и верстак — ты всё сложи, закрой глаза, запомни
слепой сказал: всё это — ерунда. где света нет, всё остаётся. ровно.

Лени сидела у окна, курила и смотрела, как очередную колонну евреев ведут… Она старалась не думать, куда. Вдруг среди голов она увидела одну — знакомую. Это был молодой врач, Яков Лансберг, Лени спала с ним, обычно по средам. В груди что-то закололо, она дёрнула рукой — и тяжёлая стеклянная пепельница гулко ударила о камни мостовой и поскакала дальше, туда, в сторону площади. Лени закрыла окно, прошла в глубь тёмной, пыльной комнаты и села на кровать. Закрыв лицо руками, она проревела чего-то — истошно, но тихо-тихо, и без слёз. Завтра среда. Они не виделись с Яковом уже недели три, с тех пор, как стало совсем не понятно. И все эти три среды по вечерам Лени никуда не ходила, она лежала на покрывале и смотрела в потолок, не думая в это время не о вторничном, ни о понедельничном ухажёре. В этот момент все её мысли занимал Яков. Лени расчитывала, что это безумие очень скоро кончится, это ведь глупо, она сама, может быть, не большая фанатка евреев, но как так можно с людьми — ну придумают же что-то, ведь не дураки там седят, в рейхстаге, не дураки? Сегодня, во вторник, Лени поняла, что всё это всерьёз и на долго.

Вечером, тем не менее, прихватив пол грамма кокаина, Лени пошла к Лешеку, своему кавалеру на вторник. Лешека на самом деле звали Александр, но его мать была полькой, и Лени нравилось называть его как-нибудь на польский манер. Он немного сердился, особенно последнее время, но у неё всегда находилось чем успокоить его. Лешек был человеком военным, пол года назад вступил в партию, и уже успел себя там как-то зарекомендовать. Форма её в свое время и привлекла… вечер был хороший, но не длинный. В районе полуночи, выкурив на прощанье по сигарете, они расстались, Лешек посадил Лени в такси, и отдал водителю новенькую купюру. Как разделась, приняла душ, разобрала кровать и залезла в неё, Лени не помнила.

В среду вечером Лени оделась лучше обычного. Надела лаковые сапожки и длинные белые перчатки. Поймала такси, села, и бросила таксисту:

— К дому фюрера.

И самое страшное, что когда она уехала, я не побежал за ней, не понёсся, не разрушил всю её жизнь. Не шокировал её родных, и друзей… Остался тем же никому не известным сгустком битов, набором букв и картинок. Не расправил крылья, остался сидеть, как барсук, в норе. Зато много-много раз воображал, как я, весь в белом и на вороном коне — что, конечно, не более, чем фигура речи — врываюсь в невиданный мною мир… И тут же себя одёргивал — по-барсучьи одёргивал — нет, какое там, даже если и прискачешь ты на своём ослике, эдакий изрядно исхудавший Санчо Панса, то никуда не ворвёшься, ничего не изменишь — будешь тихо, как герои Вуди Аллена, бухтеть, и даже если чего и совершишь, то совершишь, в общем, помимо своей воли и даже, велика вероятность, не заметишь — и продолжишь бухтеть.

И вместо того, чтобы озадачивать всех вокруг, покупать билеты в космос, на Луну, на Марс — где ты живёшь, где ты притаилась — сидеть в кресле, и попивать кофе — всё для себя уже придумав, придумав до конца, что бы произошло, и понимая про себя, что ведь-де всё равно ничего, ничегошеньки бы не произошло, мир бы не сошёл со своей оси, вернее, он уже, конечно же, сошёл, и не без твоей помощи, чего ему ещё теперь?

Барсуку — барсуково, оно конечно. Но ведь в конце концов он у меня дождётся, знаете, дождётся, на кресле костерок разведу, или ещё что — может, просто в штаны уголёк из камина подкину… и пусть летит, расправив лапы свои неуклюжие, вверх, рыльцем своим барсучьим протыкая облака. А со стороны, может, кому-то покажется — Икар летит!…

Ан нет. Так, какая-то барсутка.

Очень сдержано, экономя буквы и слоги, два чертёнка играют в словесное домино, иначе говоря, избавляются от выданных на руки слов. Победит тот, на руках не останется ни одного. Но кто поспешит — проиграет. Два чертёнка истоптали чёрными лапками скатерть, лежат на животах, играют в слова. Или не так — тасуют значения, смыслы. То есть в каждый новый кон они получают на руки новые слова. А потом от слов ничего не остаётся. Только формальная шелуха. Если чертёнок вытрет лицо носовым платком — то чем не плащаница?

Все рыбы смотрят на меня, и губами шевелят, будто пытаются что-то шептать. Шепчут. Может, говорят в полную силу. Но между нами вода — едва колеблется, я ощущаю это кожей. каждое слово, каждый шепоток. Но ни услышать, ни осмыслить.

Плакала девочка. Размазывал мальчик сопли по слюнявому лицу. Собака грызла пластинку pink floyd. Тихо было. Будто звук приглушили на время рекламы, а включить забыли. Или: не выдержали их плача, неудержимого как июнськие потоки на асфальте, и столь же мимолетные, поскольку потоки высохнут, стоит дождю перестать идти. Свист чайника разрывает тишину. Мальчик со всех ног бросается на кухню, сглатывая сопли. Девочка несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, промокает глаза платком и уходит в ванну, умываться. Включает холодную воду. Мальчик достает чашки, пакетики, делает чай. Девочка вытирает лицо полотенцем, поправляет прическу и платье. Приходит на кухню. Мальчик отодвигает стул, она садится, чинно, спина прямая.

И сейчас, дряблая, сухая, она сидит за столом, пьёт чай, свечи, подергиваясь, освещают обстановку начала века, обстановку, знавшую лучшие времена, как и эта прямая спина, и эти руки, держащие прозрачную кружку. Она берёт с полки книжку и выходит на крыльцо. В этой книге, любимой книжке её детства… В этой книге рассказывает про мальчика, про то, как он стал волшебником, и о его удивительных приключениях. Тот мальчик из её детства, ей тогда казалось, очень похож был на английского волшебника из её любимой книжки. Он казался ей таким же героем сказки, и рядом с ним она чувствовала себя тоже будто бы из сказки, они пили чай, как в «алисе в стране чудес», которую ей читал папа, у него дома всегда было полно странных вещей…

А потом, им было по одинадцать, его дядя и тётя , с которыми он жил, были вынуждены переехать, дядю направляли куда-то по работе. С тех пор они не виделись. Сегодня он к ней придёт. Правда пока она ещё даже не догадывается об этом.

Пил он мало, зато сильно. На столе у него стояла уменьшенная копия статуи свободы, на комоде, такая же аляповатая, эйфелева башня в стеклянном яйце со снегом, на стене висела на кнопках вырезанная из журнала монализа, а в чайнике жили два таракана, Вася и Петя.

Под столом жила мышка Сара Джоунс (она любила читать журнал Тайм, номера с шесдесятшестого по семьдесятпятый стопками стояли у него в коридоре). Сара питалась крошками, упавшими овощами и рисом. Тем и жила, детей давно вырастила, нового потомства на пятом году жизни не планировала. Хватит уже, пора и о себе подумать. Над холодильником жил паук Афиноген, или просто Феня, а в диване — клоп Семён со своими маленькими клопиками.

В общем, дружно жили.

А однажды он влюбился, женился и съехал.
А квартиру под офис продал за бесценок. А хлам новые жильцы весь выкинули.

Ну и надо же тебе жить здесь. Ты хорошая, умная, правильная девочка. Ты проснулась-оделась-умылась... Ты так зубы чистишь красиво!.. А как оправляешь джинсы после того, как надеваешь обувь.. Ты спускаешься на первый этаж, абсолютно рефлективно проверяешь почтовый ящик (это привычка детская, советская ещё -- из тех времен, когда по почте действительно могло чего-то прийти) - и выходишь в летнее утро.. Летний вечер? Нет, ну предположим у тебя нормальный график.. У тебя через плечо висит "Зенит" и маленькая сумочка спортивная, барсеточная такая, знать бы ещё, как такие называется. Ты идёшь по запыленно-тополиному городу, улыбаешься -- и он отвечает взаимностью.. На другой стороне лает маленькая черная собачка.. Ты покупаешь мороженое.

Мороженое ты полюбила пару лет назад. В детстве ты его ненавидела лютой ненавестью, что приводило друзей родителей в долгий ступор. К тому же ты оба раза болела... Ты переходишь на другую сторону, машин почти нету -- спальный район, все разъехались по своим работам, до вечера далеко.. Черный патлатый пёс грызет кость с увлечением, ты снимаешь камеру с плеча, минут десять фотографируешь животное... Пёс скалится, но добычу не отпускает. Потом ты идёшь в парк у реки. Он в пятнадцати минутах хотьбы. Там садишься в тень каштана, собираешься с мыслями.. думаешь, что надеть вечером -- маленькая черная собачка наводит на правильные мысли. Может, ещё успею в магазин? Хотя ладно, не хочу я в центр раньше времени.. Лучше кофе пойти попить. А вечером надо быть во всеоружии, да и поснимать не удастся.. черт!

На траву маленькая птичка вспархвает, на воробъя похожая, только с красной грудкой и с хохолком, она возвращает тебя, ты хватаешься за камеру и когда птичка предпрениимает законную попытку улететь, со всех ног мчишься за ней, получая в награду замечательный кадр птицы на шишечке забора. Поправляешь разметавшийся хвост, в это время сзади молодой человек подбегает, ты чехол от камеры под каштаном забыла. И вы кофе идете пить. А он знакомый да боли, короткостриженный со стального цвета глазами и губами тонкими, Павлик. А вечером ему туда же - вот мир тесен - писать будет, коллега. А я в кой-то веки просто гость, - улыбаешься. Проводишь по волосам рукой, хвост распускаешь. Девушка кофе приносит, ему каппуччино с шапкой пены красивой, а тебе прозрачную кружку американы и сливок кувшинчик. Музыка какая-то играет...

...забавный вечер был, а в ночь вы к тебе отправились, он трезвый был, не пьет когда писать нужно, иначе память отшибает совсем, даже от капли, на руках тебя до двери несёт, потом ты долго в сумочке роешься, маленькой с блёстками. Он сажает тебя на кровать, стаскивает туфли, пальцами твоими любуется...

...чай на полке над столом, в деревянной коробочке, да, с малиной.. и как я вообще -- "пчхи!" -- она засыпает недождавшись чая.

А ты спускаешься на лифте, повторяя про себя номер телефона и адрес, делаешь два шага в ночь, достаешь наладонник свой, и начинаешь писать, присаживаешься на скамейку у подъезда даже. А из темноты выходит мальчик рыженький, - "Это дом 23?" - спрашивает, ты киваешь отрицательно, парнишка шагает на проезжую часть и его машина сбивает - желтая, в шашечках. Номер ты записал. И пошел, вдыхая летний воздух, густой, как молоко парное, к реке самой.

Опустился у реки на колени, воду зачерпнул, жадно выпил. Захмелел, встал, на ноги, покачиваясь, на тот берег пошел, не оборачиваясь. До середины реки дошел -- и сгинул. Нет тебя больше. А подруга мальчика этого рыжего видела всё из окна, как его сбили.

05.08.2005

- В первый класс иду. Ну, фартучек белый, платьице-колготки, как положено. Банты над ушами. Дороги не видно из-за букета. Кожаный ранец за спиной. Папа за руку ведет. Ну, понятно все, да? - ну вот такой сон. Мы идем, все радостные вокруг, дети другие, папа подводит меня к классной, "Это - Маша", - говорит ей, - "А это Инга Сергеевна", - мне. А у неё лицо какое-то до боли знакомое, понимаешь, до боли.. и я стою там, с букетом, с цветами, с бантами этими, с ранцем.. Как вкопанная стаю, как баба с веслом в парке, блин! А она наклоняется ко мне, начинает говорить что-то... Почти в упор на меня смотрит и я понимаю, да -- Инга... ха-ха. Ты ведь помнить должен Ингу. Со мной на курсе в педе училась, потом на курс младше.. Её ейный парень застрелил, он из солнцевских был, мы потом узнали.. а на следующий год я свалила из Педа, да... И вот я-семилетняя стою напротив Инги Скворцовой, тридцатилетней, а она едва до двадцати двух дожила, блин... Двадцати двух! - И я стою, у меня пальцы судорогой сведены, я держу этот букет, и папа спрашивает "Машенька, дочка, что с тобой?" - а Инга смотрит на меня... Одним рывком я впихиваю ей в руки букет, почему-то это даже не букет, корзина, - и в слезах в противоположную сторону бегу, не разбирая дороги, просто сквозь людей, знаешь, как ножом -- передо мной просто коридор был прямой, и я бегу...

И тут диспозиция, знаешь, меняется как-то сразу. Мы с одноклассниками сидим, облокотившись на памятник, курим, нам по семнадцать.. джинсы драные, свитера растянутые, рюкзаки в кучу свалены. В общем, как-то это все.. и тут Олег Скобарев, знаешь, шут-заводила классный был, - вскакивает, "Ну, облегчи мне душу, кивни! Кивни хоть раз, красноречивый вестовой Крапилин..." - Олежка ведь и правда сочинение выпускное по Булгакову писал.. потом в Гитис пошел.. В общем несчастная любовь, такие пироги... ну ты понимаешь...

А потом уже липкий август, ночь.. памятника нет. То ли чья-то дача, то ли все наоборот, центр столицы, духота, пыль.. Ем свежую облепиху из банки. Гляжу - мама чья-то с дачи везет цветы. Наверное, в семье есть первоклашка, - думаю. Какие-то люди, кто-то о чем-то митингует.. я все стою и жую облепиху. А из толпы такой взгляд знакомый... я понимаю, что мой -- и просыпаюсь.

Он будет скрипеть половицами и хлопать шкафами. Он будет оставлять бритву на раковине и не будет закрывать тюбик зубной пасты. Будет оставлять мокрые следы на паркете. Курить опилки. Не попадаться на глаза. Читать твои книги, перекладывать с места на место. Загибать страницы. Пить коньяк в одиночестве, в прихожей, во втором часу ночи. Не выключать свет в туалете. Смотреть в одну точку (ты будешь чувствовать эту точку; но его так никогда и не увидишь).

В один прекрасный день он вылетит юркой птичкой в окно. И ни кто его не поймает. Все поедут на пикник в лес. Жарить шашлыки.

Под дождем было мокро. Под зонтом не было свободных рук, а из-под капюшона не видно нифига. Он шел сквозь площадь, то и дело натыкаясь на людей, то задевая их зонтиком (и ненадолго его складывая), то врезался в них боком (и открывал зонтик, снимая, не изящно прыгая на одной ноге, чтобы не упала сумка, капюшон). В конце-концов, находясь в какой-то промежуточной стадии, он запрыгнул на подножку трамвая. Тот начал трогаться, и зонт вырвало из рук. Он, мокрый, прошел в середину почти пустого трамвая и сел. К нему засеменила кондукторша. А зонт тем временем уносило назад вдоль трамвайных путей...

(достает плеер, втыкает в уши затычки... peoplearestrangewhenyouarestranger.... Никонор поймал зонт и идет домой. Под зонтом. Спускается в подземный переход. Вылезает. Проходит сквозь стройку. Здоровается с прохожими ("Как дела, Ива Иваныч?... И вам не болеть!"). Пролезает сквозь дыру в заборе. Выгребает из под навеса коробки. Садится на лежак и достает серую половинку батона. Грохочет трамвай...

Сижу на остановке, гляжу на ворон на проводах. Тётка сидит рядом и курит; это неприятно. С другой стороны.. она, хотя бы, ждет трамвая.. а я? when you strange - кап-кап-кап.. "Даже.. за сто тыщ миллионов?!" - "Даже за сто тысяч миллионов!".... Я встаю и прошу у неё закурить -- ну чтобы легче как-то. Она говорит, что сама вот только что точно так же стрельнула. Я уж молчу, что у нее пачку видел, рядом ларёк, беру рублей за сорок дерьмо какое-то, не то данхил, не то ротманс, прошу усача-кайзеровца, закупающегося пивом, прикурить. Затягиваюсь.

Strawberry fields forever. ("Forever? For ever ever? For -- err.. ever ever?") Знаешь, я сказать тебе вчера хотела, но как-то.. увлеклись, забыла -- в метро вчера.. остановили чего-то, по земле добираться пришлось -- мрак! -- да еще дождь этот, плеер с собой был -- всё тебя вспоминала, вот ведь - как угадал! -- А потом.. я по телевизору видела: там человек под поезд бросился. Нет, сейчас вообще много мудаков всяких, весеннее обострение, вон... ну да ты знаешь -- но тут это как-то так живо по ТВ показали, знаешь -- натуралистично. А потом я в ЖЖ зашла -- и кликнула куда-то случайно.. выкинуло меня на очевидца. Он там буквально строчку накалялкал. Про запах. И что не идет ни кто.. Ну да. А ты спрашивал ещё, чего я праздник себе устроила.


err... to be continued?

- Ты только никогда не забывай, что общаешься с гномиком из сказки, хорошо?
Она послушно кивнула. Я поправил колпачок и вздохнул. Я спросил:
- Знаешь, Белоснежка... - но она уже ушла заниматься своими делами.

Играю зеркалами. Двигаю, преломляю, ловлю...

Смотрю на своё перевернутое отражение на стене. Как будто пригвозженное. Мы хором насвистываем. Он - вниз головой, я - так. Свистим замечательно, в унисон. Подбадриваем друг друга.

Я чего-то делаю в своей квартире, он - в своей. Антиподы, мы при этом похоже движемся, похоже говорим.. У него есть особенность: он переставляет слова. Меняет акценты. То, что было громче, становится тише. То, что выше - ниже. Что важнее - незначительнее.

Я сажусь на пол напротив него, одновременно закрываю глаза. Медитирую. И одновременно даю ему пожить своей жизнью. И он живет. Ходит там, вниз головой, прибирает квартиру, застилает кровать.. Не в пример мне, у него всегда порядок. Мне кажется, я иногда слышу, как он приглашает в гости девушек. Но на это время я стараюсь уходить из дома. Или, по крайней мере, занавешивать зеркала и делать музыку в наушниках громче.

Я-то сова, ночами не сплю. А он в двенадцать уже дрыхнет. А спит он крепко, и девушки его.. так что в это время я могу возвращаться к обычной жизни. Хотя я всё равно на ночь часто ухожу в гости. И наши квартиры погружаются в тишину.

Однажды я пришел домой, - а он завел собаку. Это был маленький щенок, но он быстро рос..

Теперь у наших квартир появился охранник.

Через какое-то время он женился, и когда у них родился малыш, мне пришлось съехать.


Теперь я иногда заглядываю в их жизнь. Украдкой. Когда выключаю компьютер, сквозь чернеющий монитор.

1-III-05

Фом
Эш