О волшбе и дарах


…Та первая поездка в Прагу, в июле девяносто девятого, между моим окончанием компьютерных курсов и началом работы в фирме, которая меня ждала уже полтора месяца - нам казалось, что нас наконец-то нашла заблудившаяся где-то удача…

…Влтава, полная лодок, рыбаки на зеленых островах… Длинные, политые ночным дождем, набережные с дворцами, отражающими солнечный свет, словно зеркала… Я топаю по булыжнику Карлова моста, старательно ставя ноги в новеньких кроссовках, и Илюшка смотрит мне в спину чуть озабоченно, но радостно-удивленно: я уверенно удерживаю темп и равновесие, а ведь еще совсем недавно…



В Малу Страну нас, правда, поднимает такси. Но спускаемся мы сами - я охаю и придерживаюсь за стены на крутизне, - забегаем к «Хряку» испить очередного пива, и дальше, почти бегом… Ошалевшие, сидим-пялимся на сияющую Тынскую Церковь, и даже целуемся, как студенты, – вот оно, счастье… Где-то в лабиринте улочек за ней находим «Золотых Ангелов», Илюшка, хохоча, заказывает «Мешок Императора Рудольфа», потом напихиваемся оладьями с брусникой…

А в гостинице - огромные мягкие подушки на широких матрацах, и мы долго блаженно валяемся по утрам, сонные и ленивые… В гостинице убийственные завтраки со сказочными сосисками и колбасками, с тающей во рту печеной картошкой, обильные и душистые... А вечерами в гостинице – казино, и мы бегаем туда в тапочках, едва натянув цивильные брюки; Илюшка изумленно наблюдает, как я выигрываю двадцать долларов в рулетку, и приносит мне лимонный сок, и я, обнаглев, спускаю в ту же рулетку все сорок, и мы отваливаем перевозбужденные, с чувством выполненного долга...

А наутро мы поворачиваем налево за собором Святого Николая, и по улице Парижской, миновав сторожевую Староновую синагогу четырнадцатого века, достигаем Главного… Старое Еврейское Кладбище.

Я и не знала раньше, что оно есть у меня – Пражское Кладбище. Да, именно У МЕНЯ - это моя вотчина, мое достояние, мой наследственный надел, который я искала много лет.

Чувство, знакомое многим таким, как я – когда в сумерках прошлого столетия теряется нить твоего рода, народа, корня. Где-то там, в сгоревших и истлевших, навеки утраченных книгах местечек и городков сгинули имена моих предков, означащие документальную связь с народом – тем, что неумолимо оставляет свой знак на лицах и на судьбах. Я читала Тору, я живу в Израиле, я прихожу к Стенке – к Западной Стене, к Котелю, к Стене Плача, - и она говорит со мной внятно и властно. Закрыв глаза, я могу себе представить медленное, под музыку Вселенной, шествие-рассеяние, постигшее моих предков – как словно осколки Второго Храма, сквозь века текли они по планете. Один из этих протуберанцев достиг Центральной Европы… И – ВСЕ. Тишина. Молчание на тысячу лет. Зеленый океан немоты до самой этой фразы, уже не раз мной писанной: «Один из моих прадедов был купцом первой гильдии, другой – железнодорожным инженером, еще один держал дровяной склад, а четвертый – был простым сапожником.» Четыре моих прадеда: Берка, Гедалья, Соломон и Берель. Я знаю их по именам, потому что от них образовались отчества. А прабабок знаю только лишь двух…

В зеленом океане забвения потеряла я тысячу лет своего прошлого. Пражское кладбище стало первым островом в этом океане.



Я впервые увидела место, где солнечный свет замедляется и течет, как вода. Земля покрыта травой, а все равно кажется изрытой, рыхлой, как болотная трясина. На небольшом этом пространстве из земли поднимаются могильные камни, и камни эти разные, как лица. Как судьбы. Как люди - окаменевшие воины моего народа, уходящие плечом к плечу в трясину наступающей вечности…



Или нет, наверное, это больше похоже на руки…

Тесно-тесно друг к другу, кренясь во все стороны, касаясь друг друга и опираясь о ближних, тянутся вверх могильные камни, словно руки тонущих в немом зеленом болоте. Есть камни, которые видно целиком, с надписью, и барельефом. Есть и такие, что больше чем наполовину поглощены уже жадной землей, расколоты и сломаны, и никто никогда не сможет прочесть древние буквы имени, слизанные временем. Но все до одной эти раскрытые каменные ладони – тянутся ко мне. Этих утопающих могу спасти я одна. Поэтому я тут, и мне кажется, что каждого из них я смогу вспомнить по имени… Если постараюсь. Если очень захочу…



…Я здоровалась с ними – с каждым! – словно они слышат мой шепот… Я касалась этих камней пятнадцатого и семнадцатого века так осторожно, словно трогала дышащие ладони… Как описать потрясение, похожее на счастье так же сильно, как и на смертную тоску безысходности? Я нашла ИХ, кусочек тысячелетнего молчания, - тех, кто был ДО меня.

…Маленькая Гунька часто спрашивала, почему я не люблю брать ее с собой к Стене Плача. Я всегда говорила ей, что она пока что, до двенадцати лет, – кусочек меня, и телом и судьбой. Я за нее молюсь, и я же за нее отвечаю перед Творцом. Приняв когда-то такое объяснение, Гунька серьезно готовилась после своей бат-мицвы впервые самостоятельно и сознательно встретиться со святынями своего народа. И тут ей повезло, что неудивительно: Гунька вообще человек везучий, недаром в восемь лет она водила пароход, а в девять – дирижировала симфоническим оркестром. Как-то так само сложилось, что за два месяца до ее дня рождения, «опережая события», мы в качестве подарка взяли ее в Прагу. Да не просто взяли! Мы полетели в Прагу всей семьей: мы с мужем, обожаемые дедушка с бабушкой, и Гунька. Гунька узнала об этом массовом мероприятии за три часа до самолета, и, застегнувшись уже ремнем на почетном месте возле иллюминатора, кричала шепотом: «Не верю!…»…



Прага не изменилась за два года. Радостный город, звенящий скрипичной музыкой. Ребенок перелетал из зеркального лабиринта в театр теней, от сокровищ Лоретты взмывал к витым сводам Владиславского зала, валялся в подснежниках на Петршине и высовывал взлохмаченную апрельским ветром башку из всех игрушечных окошек Златой Улички.



Глаза ее становились все круглее и круглее, и «вопросы… летели, как пчелы из улья»(с) – о крепостях и королях, о Востоке и Западе, о европейской культуре, о Швейке и докторе Фаусте, и о Големе – наконец-то, о Големе… Легенду о Големе мы читали еще дома, и вот теперь Гунька пришла к могиле его создателя, рабби Лёва, который до сих пор, и без мифического Белого Тезиса :), творит, говорят, чудеса, если как следует попросить…

Я привела свою дочь на подаренное нам с ней древнее кладбище. Я никогда не видела у развинченного израильского подростка такой осторожной походки, какой шла Гунька по узкой дорожке между плитами-ладонями. Дрожащими пальцами, едва дыша, обводила она пыльные знакомые буквы на высоком обелиске – знакомые с детства буквы, из которых тут не складывались понятные слова…



Как сейчас она-тогдашняя стоит перед моими глазами – наклонившая лоб, чтобы расслышать голос ветхого камня - моя голубоглазая дочь. Ей двенадцать, и она взрослая. Я привела ее сюда - большего я сделать уже не успею, но главное у меня получилось: она приняла подарок. Это ее вотчина. Теперь я не умру. Потому что мой род не умрет.

…И я просила раби Лёва бен Бецалеля о волшебной его помощи, и была в мольбе своей неоригинальна. И назавтра был нам с Илюшкой последний день, когда семейство, отправившись по магазинам, нас с ним оставило вдвоем… Было длинное и нежное солнечное утро, вышеградский парк, полный пестрых цветущих деревьев, голые еще ветки на фоне старинной ротонды, наше любимое темное пиво у Святого Томаша, шумная ярмарка у ратуши, где Гуньке в сюрприз - после веселых препирательств и примерок - была куплена длиннющая скоморошья шапка, бело-сине-полосатая, с помпоном страшного размера…



И вскоре по возвращении мы узнали, что привезли из Праги то, о чем просили. Мы привезли Марго.