Рецензия-разворот о книге "DD и другие. Встретимся в Сети"  будет опубликована в 5 номере "Воплей".

 Женитьба на маге или ведьме - акт абсурдный, поэтому чужеродное людскому миру существо может выдвинуть абсурдные запреты, делающие человека несчастным, нарушить которые однако, так же чревато, как нарушить запреты отцовские и материнские, хотя именно абсурдные запреты - это предательство заветов материнских или отцовских. Так в португальской сказке "Козья нога" красавица-ведьма, обладательница козьей ноги соглашается стать женой героя лишь при условии, что тот нарушит материнский наказ креститься и никогда более не перекрестится.

Тамаре Крюковой удалось довести ситуацию до абсурда в романе «Ведьма», что вообще крайне редко случается в детской литературе. Девчонка-лунатик ползет на заветную скалу, чтобы наколдовать всем «любите друг друга» - практически заповедь, а внизу думают, что она полезла  со злыми намерениями расправиться с обидчицами. На воре шапка горит, они ее окликают, она, разумеется, падает, разбивается – как любой лунатик сделал бы на ее месте. Все понимают свою ошибку, когда читают ее записку, а ошибки нет – есть закон психики. Причем железный. Если в человеке что-то непонятно, если есть какая-то тайна, то это вызывает страх. А страх соседствует со злом. Ведь раз человек страшен, то он непременно зол. Это в подкорке у человека веками сидит. Они окрикнули «ведьму» от страха панического, первобытного. Получилась полнейшая нелепица, но такова жизнь, тут и винить-то особо некого. Все вроде бы невиноваты, но вина есть – и она падает на главную героиню невероятную раскрасавицу Людку, лидера лагерной инквизиции. Но не будь ее, трагедии было бы все равно не избежать – люди с колдовскими способностями обречены в коллективе (если уж они осмелились в этом коллективе проявить их) стать объектом страха и погибнуть. Им нужно существовать отдельно, хотя и это их защитит далеко не всегда. Пепел Клааса…   

В бытийственном модусе это не более чем сказка с незатейливыми сюжетами, поигрывание логикой. Лиса – природная лиса, не человек.

С аллегорической точки зрения все это не более чем воплощение изворотливости средневековых юристов и поднаторевших в юриспруденции преступников, наловчившихся обводить законников вокруг пальца. Лиса – это уже не природная лиса. Это человек.

В высоком модусе это логика оправдания злодейства. То обстоятельство, что персонаж этот рыжий, дает нам возможность предположить, что под образом зверька скрывается облик Зверя, искусителя, Антихриста.

Лис – это и природная лиса, и человек и Зверь – в одном лице, то есть персонаже. Для средневекового человека вопрос выстоит ли он перед лицом Зверя — один из самых важных. Опасность заключается в том, что лис – персонаж симпатичный, обаятельный. Поддавшись обаянию зверька, преступника, ты не устоишь перед обаянием Зверя.  Примешь его гладкую логику за истинную и погубишь свою душу. Обаяние вызывает желание сделать зверя своим. Попытка короля приручить Лиса и потребовать от него клятву верности только в высоком модусе выглядит абсурдной. В низком – это юмор, в аллегорическом – сатира, не более. Рейнард, естественно, клянется в верности, ему это ничего не стоит. Тем более, что все его чары как раз и существуют для того, чтобы каждый хотел сделать его своим, навеки отдав ему душу.

Пояснение к поэтике абсурда.

Теория о том, что вся история литературы зависит от того, как соотносятся в тот или иной перид времени точка зрения и точка видения в художествкенных произведениях у меня возникла в 2000 году в рамках исследования поэтики абсурда. Но поскольку мировая общественность за толщей различных теоретических наворотов ее не заметила, а детальное исследование-доказательство еще не проведено, то приходится выносить ее отдельно. Мне многие говорят, что это исследование мне не осилить - слишком велико. Шутка сказать- проследить на материале всей мировой литературы эту тенденцию. Но я знаю, что поскольку теория возникла в моей голове, то кроме меня этого никто не проверит и не докажет. И вообще это не наше право - выбирать, чем мы будем заниматься и не в нашей компетенции решать, осилим ли. Единственное, о чем могу попросить вас, подкинуть материал, если он покажется вам достойным внимания.

Суть теории такова: есть в произведении некий организационный центр – точка зрения. И есть камера, которая «снимает» действие и передает слова героев. Точка видения и точка зрения редко совпадают.  Собственно, чем они более дистанцированы друг от друга, тем интересней.

Точка зрения это не банальная точка зрения автора, не его социальная и политическая позиция, а его позиция духовная, поэтическая и историческая, поскольку история в романе на стороне автора. То есть по сути дела – это точка идеального автора, который показывает жизнь своих персонажей, а сам придерживается не их позиций, а своей, высшей. Даже если он описывает самого раздуховнейшего святого, он все равно для создания произведения должен стоять на позиции еще более нравственной, чем его герой, иначе ничего не получится, во всяком случае интересного. Будет очередной черновик, коих много выпущено уже – не поэма, не роман, а так, обман.

И когда с позиции этой теории смотришь на прозу Толстого, то обнаруживаешь, что он маленького роста. Он, как человек с комплексом, что его никто не видит, от своей идеальной точки – точки зрения, постоянно подбегает то к одному, то к другому персонажу и комментирует их с позиций, о которых обычно большого роста писатель помалкивает, он-то уж точно знает, что хорошо видим. А маленького роста человек в своем произведении постоянно "бегает", дистанция между точкой зрения и видения не фиксирована. И очень часто в некоторых местах романа его точка видения совпадает с точкой зрения, а это не всегда хорошо, потому что иногда персонажей нужно притягивать за уши к точке зрения, от этого они выглядят куклами.

Идеально, если писатель отпустил своих персонажей, но нити управления крепко держит в руках. Герой настаивает на своем, но далеко не уйдет, все  равно свершится то, что должно с ним свершиться по высшей поэтической правде. Другой у настоящих писателей не бывает. Если писатель не настоящий, он настоящей правды не может чувствовать и точка зрения у него не определена, организационный центр произведения самим автором не найден. Он может думать, что имеет точку зрения, но вообще если она не идеальна для данного текста, то она никакая. В результате мы получаем роман-черновик – очередной, нуждающийся либо в переработке, либо в утилизации.

Теория о том, что в произведении есть точка видения, неплохо описана Успенским, о точке зрения упоминания редки, потому что очень уж из учебников приелось. А вот соотношение точки видения и точки зрения есть, пожалуй, только в моей теории. Она возникла в 2000 году, но поскольку мировая общественность за толщей различных теоретических наворотов ее не заметила, то приходится выносить ее отдельно.

Суть такова: есть в произведении некий организационный центр – точка зрения. И есть камера, которая «снимает» действие и передает слова героев. Точка видения и точка зрения редко совпадают.  Собственно, чем они более дистанцированы друг от друга, тем интересней.

Точка зрения это не банальная точка зрения автора, не его социальная и политическая позиция, а его позиция духовная, поэтическая и историческая, поскольку история в романе на стороне автора. То есть по сути дела – это точка идеального автора, который показывает жизнь своих персонажей, а сам придерживается не их позиций, а своей, высшей. Даже если он описывает самого раздуховнейшего святого, он все равно для создания произведения должен стоять на позиции еще более нравственной, чем его герой, иначе ничего не получится, во всяком случае интересного. Будет очередной черновик, коих много выпущено уже – не поэма, не роман, а так, обман.

И когда с позиции этой теории смотришь на прозу Толстого, то обнаруживаешь, что он маленького роста. Он, как человек с комплексом, что его никто не видит, от своей идеальной точки – точки зрения, постоянно подбегает то к одному, то к другому персонажу и комментирует их с позиций, о которых обычно большого роста писатель помалкивает, он-то уж точно знает, что хорошо видим. А маленького роста человек в своем произведении постоянно бегает. И очень часто так бывает, что его точка видения совпадает с точкой зрения, а это не всегда хорошо, потому что иногда персонажей нужно притягивать за уши к точке зрения, от этого они выглядят куклами.

Идеально, если писатель отпустил своих персонажей, но нити управления крепко держит в руках. Герой настаивает на своем, но далеко не уйдет, все  равно свершится то, что должно с ним свершиться по высшей поэтической правде. Другой у настоящих писателей не бывает. Если писатель не настоящий, он настоящей правды не может чувствовать и точка зрения у него не определена. Он может думать, что имеет точку зрения, но вообще если она не идеальна, то никакая. В результате мы получаем роман-черновик – очередной, нуждающийся либо в переработке, либо в утилизации.

Принцип произвольного сочетания предметов, позволяющий образовывать немыслимые композиции, воплощенный Кирико, был одним из самых формальных способов обыграть железный  логический закон: между любыми двумя предметами  есть как сходство, так и различие.