Little Bookseller (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} nemica) wrote,@ 2003-11-10 23:38:00 |
|
Москвичи и Питер
Эпиграф:
Это очень странный город. Во-первых, у него три имени, хотя лет ему – всего ничего. С одной стороны от него – вода, с другой – земля, а сам он стоит на болоте, которое суть «топкое место со стоячей водой». Люди, во множестве обитающие на этом болоте, поклоняются львам (почему именно львам, затрудняются сказать сами жители города, ибо до сих пор никто не слышал, чтобы в окрестных болотах водились львы), а также каменным идолам с телом льва и лицом человека, любящего загадки и склонного к каннибализму.
Иногда летом супротив всех законов природы в этом городе пропадает ночь, и жители вовсе не спят, потому что не могут отличить ночное время от дневного, когда круглые сутки светло. Оттого, наверное, здешние люди имеют склонность к размышлениям и, соответственно, к наукам и искусствам.
«Точные и подробные записки о странствиях
знаменитого путешественника
и многомудрого философа Кар Аль Бекха
в северных странах, а также в странах
восходящего и заходящего солнца,
которые длились двадцать лет и три года
и закончились смертью Кар Аль Бекха вдали от родины»
О, надменный москвич (не путать с одноименным ублюдком отечественного машиностроения – у него нет никаких оснований для надменности), чем так манят тебя холодные берега недружелюбного залива? Что ты ищешь, ты, чья широкая купеческая речь звучит по всей стране, звенит золотым дождем, вызывая всеобщую ненависть и зависть? Что ищешь ты здесь, в краю болот и дворцов, чего нет в прославленном и благословенном Третьем Риме?
Что тревожит тебя, с гордостью достающего из широких штанин дубликатом бесценного груза? Ты стоишь, такой одинокий, и рука сама тянется к карману, чтобы предъявить верительные грамоты, свидетельства своей избранности… но вот глядишь ты вокруг себя и видишь, никто не жаждет проверить твой мандат и подтвердить твои полномочия. Не дотягивается до берегов Невы длинная рука московской милиции. И бог с ней, и хорошо, что не дотягивается. Хотя и непривычно.
Везде проходишь ты, как хозяин, от Находки до Калининграда (а то и дальше), но только не в Питере. Здесь ты смущен и задумчив и не чувствуешь надежную твердь под ногами, будто и вправду ступаешь по зыбкой топи, только и ждущей неверного шага. Кони неизбежного Аничкова моста встают на дыбы, Нева выходит из берегов, мосты норовят взбунтоваться и сбросить тебя в реку, вот и сам Петр Великий направляет своего скакуна и простирает длань, дабы покарать заносчивого столичного гостя, дерзнувшего оставить защитные бастионы третьего транспортного кольца и возомнившего о себе невесть что.
Но ты-то как раз и не возомнил. Ты-то ощущаешь трепет варвара, поднимающегося по ступеням римского Колизея, робость жителя Айовы у стен лондонского Тауэра. Коварные северяне лишили неискушенного москвича веры в себя, взрастили в нем комплекс неполноценности перед бледным анемичным лицом высококультурного и глубоко духовного ПИТЕРЦА, хранителя и продолжателя великих европейских традиций (не стоит забывать и о революционных традициях!).
Куда ж ты, москвич, со свиным-то рылом, да в Эрмитаж! Иди-ка пока Зимний со Смольным поищи. И Казанский, да не вокзал, а собор. Никакой в вас, москвичах, культуры, никакого изящества. Одно жлобство, потакание самым низменным страстям и погоня за длинным долларом.
Так и есть, покорно соглашается москвич, пристыженный, но где-то даже и польщенный такой характеристикой. Так и есть. Потому и тянет нас от наших Солянок, Покровок да Котельников к холоду гранитных набережных, к подозрительной перпендикулярности улиц и к шизофреническим дворам-колодцам. Спешим убедиться в величии Петра творенья и, соответственно, в собственной ущербности.
Каждый, каждый москвич хоть раз в жизни должен посетить северную столицу, дабы удостовериться, что такие понятия, как "Марсово поле", "Дворцовый мост", "Летний сад" и особенно загадочная "стрелка Васильевского острова" существуют на самом деле, а не являются плодом воображения аборигенов, славящихся своим пристрастием к псилоцибиновым грибам.
Ах, эти питерцы! Они сдержанны и тактичны, как англичане, изъясняются – все как один – языком Пушкина (а то и Карамзина), аристократизм имеют врожденный, манеры – изысканные, вкус – отменный. Все только тем и заняты, что сочиняют прозу и поэзию невообразимой гениальности. Ну или в крайнем случае песни, живущие в веках.
Как любой правоверный стремится в Мекку, так и душа москвича томится, сердце выстукивает "Прощание славянки", ноги сами ведут его в сторону Ленинградского вокзала, и неведомый голос велит совершить паломничество к святым могилам (третья платформа, шестой путь).
-----
Екатерина смотрит в окно, за окном идут молодые львы. Следом – Цой с Пушкиным в обнимку, и в руке у каждого бутылка «Невского». БГ в шелковом нижнем белье скачет за ними на сфинксе, силится догнать, да куда ж ему, живому-то. На заднем плане – фейерверки и шумные, но совершенно безопасные выстрелы «Авроры».
Эпиграф:
Это очень странный город. Во-первых, у него три имени, хотя лет ему – всего ничего. С одной стороны от него – вода, с другой – земля, а сам он стоит на болоте, которое суть «топкое место со стоячей водой». Люди, во множестве обитающие на этом болоте, поклоняются львам (почему именно львам, затрудняются сказать сами жители города, ибо до сих пор никто не слышал, чтобы в окрестных болотах водились львы), а также каменным идолам с телом льва и лицом человека, любящего загадки и склонного к каннибализму.
Иногда летом супротив всех законов природы в этом городе пропадает ночь, и жители вовсе не спят, потому что не могут отличить ночное время от дневного, когда круглые сутки светло. Оттого, наверное, здешние люди имеют склонность к размышлениям и, соответственно, к наукам и искусствам.
«Точные и подробные записки о странствиях
знаменитого путешественника
и многомудрого философа Кар Аль Бекха
в северных странах, а также в странах
восходящего и заходящего солнца,
которые длились двадцать лет и три года
и закончились смертью Кар Аль Бекха вдали от родины»
О, надменный москвич (не путать с одноименным ублюдком отечественного машиностроения – у него нет никаких оснований для надменности), чем так манят тебя холодные берега недружелюбного залива? Что ты ищешь, ты, чья широкая купеческая речь звучит по всей стране, звенит золотым дождем, вызывая всеобщую ненависть и зависть? Что ищешь ты здесь, в краю болот и дворцов, чего нет в прославленном и благословенном Третьем Риме?
Что тревожит тебя, с гордостью достающего из широких штанин дубликатом бесценного груза? Ты стоишь, такой одинокий, и рука сама тянется к карману, чтобы предъявить верительные грамоты, свидетельства своей избранности… но вот глядишь ты вокруг себя и видишь, никто не жаждет проверить твой мандат и подтвердить твои полномочия. Не дотягивается до берегов Невы длинная рука московской милиции. И бог с ней, и хорошо, что не дотягивается. Хотя и непривычно.
Везде проходишь ты, как хозяин, от Находки до Калининграда (а то и дальше), но только не в Питере. Здесь ты смущен и задумчив и не чувствуешь надежную твердь под ногами, будто и вправду ступаешь по зыбкой топи, только и ждущей неверного шага. Кони неизбежного Аничкова моста встают на дыбы, Нева выходит из берегов, мосты норовят взбунтоваться и сбросить тебя в реку, вот и сам Петр Великий направляет своего скакуна и простирает длань, дабы покарать заносчивого столичного гостя, дерзнувшего оставить защитные бастионы третьего транспортного кольца и возомнившего о себе невесть что.
Но ты-то как раз и не возомнил. Ты-то ощущаешь трепет варвара, поднимающегося по ступеням римского Колизея, робость жителя Айовы у стен лондонского Тауэра. Коварные северяне лишили неискушенного москвича веры в себя, взрастили в нем комплекс неполноценности перед бледным анемичным лицом высококультурного и глубоко духовного ПИТЕРЦА, хранителя и продолжателя великих европейских традиций (не стоит забывать и о революционных традициях!).
Куда ж ты, москвич, со свиным-то рылом, да в Эрмитаж! Иди-ка пока Зимний со Смольным поищи. И Казанский, да не вокзал, а собор. Никакой в вас, москвичах, культуры, никакого изящества. Одно жлобство, потакание самым низменным страстям и погоня за длинным долларом.
Так и есть, покорно соглашается москвич, пристыженный, но где-то даже и польщенный такой характеристикой. Так и есть. Потому и тянет нас от наших Солянок, Покровок да Котельников к холоду гранитных набережных, к подозрительной перпендикулярности улиц и к шизофреническим дворам-колодцам. Спешим убедиться в величии Петра творенья и, соответственно, в собственной ущербности.
Каждый, каждый москвич хоть раз в жизни должен посетить северную столицу, дабы удостовериться, что такие понятия, как "Марсово поле", "Дворцовый мост", "Летний сад" и особенно загадочная "стрелка Васильевского острова" существуют на самом деле, а не являются плодом воображения аборигенов, славящихся своим пристрастием к псилоцибиновым грибам.
Ах, эти питерцы! Они сдержанны и тактичны, как англичане, изъясняются – все как один – языком Пушкина (а то и Карамзина), аристократизм имеют врожденный, манеры – изысканные, вкус – отменный. Все только тем и заняты, что сочиняют прозу и поэзию невообразимой гениальности. Ну или в крайнем случае песни, живущие в веках.
Как любой правоверный стремится в Мекку, так и душа москвича томится, сердце выстукивает "Прощание славянки", ноги сами ведут его в сторону Ленинградского вокзала, и неведомый голос велит совершить паломничество к святым могилам (третья платформа, шестой путь).
-----
Екатерина смотрит в окно, за окном идут молодые львы. Следом – Цой с Пушкиным в обнимку, и в руке у каждого бутылка «Невского». БГ в шелковом нижнем белье скачет за ними на сфинксе, силится догнать, да куда ж ему, живому-то. На заднем плане – фейерверки и шумные, но совершенно безопасные выстрелы «Авроры».
