В связи со смертью Солженицына в западной прессе (нашумевшая статья в The Economist и многие другие, например, вот эта в The New York Times) все чаще высказывается мнение, что в области культуры, да и науки, в Русском Мире более не осталось великих людей. В области политики западные обозреватели к таковым, несомненно, относят Горби, многая ему лета (до сих пор каждый новоприбывший с Запада посол за великую честь почитает аудиенцию у первого и последнего президента СССР). Через какое сито надо просеять современников, чтобы понять, кто из них велик, а кто мелок? Вряд ли на этот вопрос есть однозначный ответ. Но что бы ни называли величием, нужно понимать, что у него есть своя цена, и цена эта высокая. Очень часто, особенно в политике и науке, величие и слава одних достигается ценою смерти и немочи других, ценою гуманитарных и экологических катастроф. Напротив, есть и те, кто, подобно Христу, спасал мир ценою собственной жизни и страданий. Они заслужили любовь, но всю жизнь сталкивались с завистью и ненавистью. Данте изгнали с его родины, Моцарт умер в нищете, Махатму Ганди убили за его тягу к миру. В СССР высокую эмоциональную и духовную плату пришлось отдать многим, кто, быть может, в другой ситуации и не смог бы заплатить эту дань. Слишком сложными были отношения советских гениев и власти, достаточно вспомнить Горького, Вавилова, Булгакова, Солженицына, Сахарова. За семьдесят лет российская интеллигенция привыкла платить за величие принудительно. Но с исчезновением советского режима выяснилось, что эту дань вновь надо отдавать добровольно: как Шиллер, отказавшись от госслужбы, как Толстой, рискуя быть отлученным от церкви, или как Набоков, уехав из страны. Из всего советского арсенала в качестве ликвидного средства оплаты осталась только водка, но ее, сколько ни пей, недостаточно, чтобы купить величие. Величие – это выбор, который россиянам очередной раз предстоит сделать. Я очень надеюсь, что этот выбор будет сделан, но не в пользу величия ценою жизней и благополучия других людей. |