Константин Штейман (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} inspector) wrote,@ 2002-11-19 12:45:00 |
|
До 120 - не дотянул
Вчера, 18 ноября Иосифу Леонидовичу Пруту исполнилось бы 102 года.
Дядя Оня был большой волшебник. Когда ребенком с родителями я приходил в его большую писательскую квартиру, он неизменно усаживал меня на стул и начинал творить чудеса. Перстень исчезал с его пальца и оказывался у папы за пазухой, карты вдруг переселялись в бисквитный торт, а записанные на бумажке слова и цифры легко им угадывались..
С годами приходило все большее понимание и осознание того, КАКОЙ замечательный это был человек.
Когда я чуть-чуть подрос, с открытым ртом выслушивал его рассказы о службе в Первой Конной, о его фельдфебеле Малиновском, о нежной дружбе с Любовью Орловой, о знакомстве с Буденым и с маршалом Жуковым. Особенно порадовал факт его дружбы с обаятельнеишей Черепахой Тортиллой - Риной Зеленой.
В юности я многое узнал о его дореволюционных похождениях в Швейцарии, об учебе престижной Эколь Нувель; о том, как в двадцатые годы близко дружил с Бабелем, общался с Булгаковым, в тридцатые - хлопотал за Мандельштама, в семидесятые - дружил с Ростроповичем. В Петрограде встречался со Сталиным, В Швейцарии - с Муссолини, В Париже - с Пикассо и Шагалом.
Позднее, когда он считал меня достаточно созревшим, начал вкратце, невзначай делиться со мной идеями будущих пьес и сценариев. Водил на сотое представление своего нашумевшего мюзикла "Катрин", показывал последний написанный, но не отснятый сценарий - захватывающий рассказ о Франце Яковлевиче Лефорте, ближайшем сподвижнике Петра I.
Дядя Оня - ровесник века. Он был уникален, наш дядя Оня. Пережив всех советских "вождей", он ухитрился ни разу себя не запятнать. Пожалуй, никогда и нигде он ничего не подписывал - ни "за", ни "против". Зато Горький в 1934 подписал ему членский билет за номером 5 - член Союза Писателей. Он был членом писательского союза и Союза Кинематографистов, но не членом партии. Ребенком он был представлен Льву Толстому, а в конце века получал персональную пенсию по специальному указу Ельцина.
Однажды, заполняя какую-то анкету, в графе "национальность" дядя Оня написал: "Таки да". Он выпроваживал через окно известного актера-антисемита, что не мешало ему водить дружбу с генералом Драгунским - боевых товарищей не выбирают.
Дядя Оня был большой шутник. Его байки ходили по всей Москве, но когда собрались издавать книгу и даже назавание придумали - "Я хочу, чтобы вы улыбнулись" - оказалось, что все уже растащено по пиратским сборникам анекдотов.
Фильмы по его сценариям до войны смотрели десятки миллионов. Историки кино называют его первым советским сценаристом. Его не баловали официальными почестями, что, возможно, в конечном итоге спасло ему жизнь.
Помню дядю Оню, несущегося по коридорам ЦДРИ на Пушечной. Я еле поспеваю за ним - и это при 67-летней разнице в возрасте!
"Знакомься - это Козловский. Ваня - это мой племянник" - "Здравствуйте, очень приятно!". Бежим дальше. Менглет. "Здрасьте" - "Оч. пр." Михалков. "Сереженька, познакомься - мой племянник" - "Здрасьте, дядя Сте... ой, извините, Сергей Владимирович!" Брунову: "Племянник" - "Здрасьте". Брунов: "Онечка, там такси долго не едет, хоть бы этот чертов администратор нам один на всех троллейбус заказал!" Дядя Оня: "Не надо троллейбус, у меня Мерседес с водителем. Подвезти?" - "Да нет, спасибо" - "Ну, тогда иди в ж..." Обнимаются, целуются, прощаются.
"Мой мальчик, сынок" - так он называл меня и так же он называл моего папу (которого привез из роддома 78 лет назад). Нежный эпитет "мальчик" он дарил: Никите Михалкову; Братьям Вайнерам; Евгению Евтушенко. Андрюша - Вознесенский, Геночка - Боровик. Машка - Миронова (ты что там про меня в своих воспоминаниях понаписала, старая?!), Толик - Рыбаков. Лёдя - Утесов. Аркаша - Райкин (уходя за кулисы, тот обессиленно ложился на диванчик и стонал: и за это я имею по 150 р. за выход!)
Помню и одну "мою девочку" - тогда шестилетнюю поэтессу Нику Турбину, "привезенную" Евтушенко из Ялты. За обедом у дяди Они она читала стихи - свои и Маяковского. Маяковского дядя Оня тоже знал лично. А маленькой Нике он показывал те же фокусы, что когда-то демонстрировал и мне.
Дядя Оня не просто знал всех этих людей. Он их любил. А они любили его, об этом можно было прочесть в их воспоминаниях, услышать на многочисленных театральных капустниках с его участием. Он тяжело принимал потерю старых друзей, а ведь почти всех он надолго пережил. Рядом с ним было тепло и уютно, и всегда - безумно интересно.
В последний раз я был у него в 94-м. Дядя Оня как всегда прекрасно выглядел, был весел и подтянут, шутил. Он по традиции усадил меня на стул, а сам воцарился в своем троне за письменным столом. Выпили по 100 грамм его фирменной водки-прутОвки. "Только жене не говори". Рассказал, как отвАдил прицепившихся на улице хулиганов. Просто достал из кармана ножичек и шепнул на ухо пару крепких словечек, по-ростовски, по-купечески. Цитировать не буду.
Потом дядя Оня вскочил и стал энергично расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. "Знаешь, мой мальчик, ведь жизнь я прожил прекрасную. Я знал ВСЕХ и счастлив этим. Мне в общем-то всегда хватало на хлеб, даже на хлеб с маслом, а сейчас иногда могу позволить себе и пирожные. Все хорошо, сынок. Кабы не ТАК много лет". Впервые дядя Оня не хохмил по поводу своего почтенного возраста.
Спустя два года он умер от сердечного приступа, не дожив до своего столетия четырех с небольшим лет. На похороны мы летели из Тель Авива всей семьей. Московские знаменитости говорили на поминках o его доброте, и это были совсем не пустые слова, не дань случаю и месту.
В 2000 году, к столетию, вдова покопалась в его личном архиве, подняла черновики и магнитофонные записи - и издала воспоминания. Иосиф Прут, "Неподдающийся". Изд-во "Вагриус", из серии "Мой 20 век". Вот ведь и в самом деле, весь двадцатый век был его. Целиком и полностью и без остатка. Земля ему пухом и свeтлая память.
Вчера, 18 ноября Иосифу Леонидовичу Пруту исполнилось бы 102 года.
Дядя Оня был большой волшебник. Когда ребенком с родителями я приходил в его большую писательскую квартиру, он неизменно усаживал меня на стул и начинал творить чудеса. Перстень исчезал с его пальца и оказывался у папы за пазухой, карты вдруг переселялись в бисквитный торт, а записанные на бумажке слова и цифры легко им угадывались..
С годами приходило все большее понимание и осознание того, КАКОЙ замечательный это был человек.
Когда я чуть-чуть подрос, с открытым ртом выслушивал его рассказы о службе в Первой Конной, о его фельдфебеле Малиновском, о нежной дружбе с Любовью Орловой, о знакомстве с Буденым и с маршалом Жуковым. Особенно порадовал факт его дружбы с обаятельнеишей Черепахой Тортиллой - Риной Зеленой.
В юности я многое узнал о его дореволюционных похождениях в Швейцарии, об учебе престижной Эколь Нувель; о том, как в двадцатые годы близко дружил с Бабелем, общался с Булгаковым, в тридцатые - хлопотал за Мандельштама, в семидесятые - дружил с Ростроповичем. В Петрограде встречался со Сталиным, В Швейцарии - с Муссолини, В Париже - с Пикассо и Шагалом.
Позднее, когда он считал меня достаточно созревшим, начал вкратце, невзначай делиться со мной идеями будущих пьес и сценариев. Водил на сотое представление своего нашумевшего мюзикла "Катрин", показывал последний написанный, но не отснятый сценарий - захватывающий рассказ о Франце Яковлевиче Лефорте, ближайшем сподвижнике Петра I.
Дядя Оня - ровесник века. Он был уникален, наш дядя Оня. Пережив всех советских "вождей", он ухитрился ни разу себя не запятнать. Пожалуй, никогда и нигде он ничего не подписывал - ни "за", ни "против". Зато Горький в 1934 подписал ему членский билет за номером 5 - член Союза Писателей. Он был членом писательского союза и Союза Кинематографистов, но не членом партии. Ребенком он был представлен Льву Толстому, а в конце века получал персональную пенсию по специальному указу Ельцина.
Однажды, заполняя какую-то анкету, в графе "национальность" дядя Оня написал: "Таки да". Он выпроваживал через окно известного актера-антисемита, что не мешало ему водить дружбу с генералом Драгунским - боевых товарищей не выбирают.
Дядя Оня был большой шутник. Его байки ходили по всей Москве, но когда собрались издавать книгу и даже назавание придумали - "Я хочу, чтобы вы улыбнулись" - оказалось, что все уже растащено по пиратским сборникам анекдотов.
Фильмы по его сценариям до войны смотрели десятки миллионов. Историки кино называют его первым советским сценаристом. Его не баловали официальными почестями, что, возможно, в конечном итоге спасло ему жизнь.
Помню дядю Оню, несущегося по коридорам ЦДРИ на Пушечной. Я еле поспеваю за ним - и это при 67-летней разнице в возрасте!
"Знакомься - это Козловский. Ваня - это мой племянник" - "Здравствуйте, очень приятно!". Бежим дальше. Менглет. "Здрасьте" - "Оч. пр." Михалков. "Сереженька, познакомься - мой племянник" - "Здрасьте, дядя Сте... ой, извините, Сергей Владимирович!" Брунову: "Племянник" - "Здрасьте". Брунов: "Онечка, там такси долго не едет, хоть бы этот чертов администратор нам один на всех троллейбус заказал!" Дядя Оня: "Не надо троллейбус, у меня Мерседес с водителем. Подвезти?" - "Да нет, спасибо" - "Ну, тогда иди в ж..." Обнимаются, целуются, прощаются.
"Мой мальчик, сынок" - так он называл меня и так же он называл моего папу (которого привез из роддома 78 лет назад). Нежный эпитет "мальчик" он дарил: Никите Михалкову; Братьям Вайнерам; Евгению Евтушенко. Андрюша - Вознесенский, Геночка - Боровик. Машка - Миронова (ты что там про меня в своих воспоминаниях понаписала, старая?!), Толик - Рыбаков. Лёдя - Утесов. Аркаша - Райкин (уходя за кулисы, тот обессиленно ложился на диванчик и стонал: и за это я имею по 150 р. за выход!)
Помню и одну "мою девочку" - тогда шестилетнюю поэтессу Нику Турбину, "привезенную" Евтушенко из Ялты. За обедом у дяди Они она читала стихи - свои и Маяковского. Маяковского дядя Оня тоже знал лично. А маленькой Нике он показывал те же фокусы, что когда-то демонстрировал и мне.
Дядя Оня не просто знал всех этих людей. Он их любил. А они любили его, об этом можно было прочесть в их воспоминаниях, услышать на многочисленных театральных капустниках с его участием. Он тяжело принимал потерю старых друзей, а ведь почти всех он надолго пережил. Рядом с ним было тепло и уютно, и всегда - безумно интересно.
В последний раз я был у него в 94-м. Дядя Оня как всегда прекрасно выглядел, был весел и подтянут, шутил. Он по традиции усадил меня на стул, а сам воцарился в своем троне за письменным столом. Выпили по 100 грамм его фирменной водки-прутОвки. "Только жене не говори". Рассказал, как отвАдил прицепившихся на улице хулиганов. Просто достал из кармана ножичек и шепнул на ухо пару крепких словечек, по-ростовски, по-купечески. Цитировать не буду.
Потом дядя Оня вскочил и стал энергично расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. "Знаешь, мой мальчик, ведь жизнь я прожил прекрасную. Я знал ВСЕХ и счастлив этим. Мне в общем-то всегда хватало на хлеб, даже на хлеб с маслом, а сейчас иногда могу позволить себе и пирожные. Все хорошо, сынок. Кабы не ТАК много лет". Впервые дядя Оня не хохмил по поводу своего почтенного возраста.
Спустя два года он умер от сердечного приступа, не дожив до своего столетия четырех с небольшим лет. На похороны мы летели из Тель Авива всей семьей. Московские знаменитости говорили на поминках o его доброте, и это были совсем не пустые слова, не дань случаю и месту.
В 2000 году, к столетию, вдова покопалась в его личном архиве, подняла черновики и магнитофонные записи - и издала воспоминания. Иосиф Прут, "Неподдающийся". Изд-во "Вагриус", из серии "Мой 20 век". Вот ведь и в самом деле, весь двадцатый век был его. Целиком и полностью и без остатка. Земля ему пухом и свeтлая память.
