Порционист · лао-ча

Обманываем, обманываемся: для агентства мы - туристы, для тетки-арендодателя - приехали на шесть лет, студент и психолог, и вообще нас двое, а не трое. Меня нет. Это формально, но не по себе. А вдруг вот возьму и исчезну?

*

Я жду. Меня же нет. Я не знаю, где я буду жить. У меня есть только телефон. И он молчит.
Мальчик играет во дворе. В обычном пятиэтажном дворе, с бельем, алкоголиками и старушками. Таких миллионы.
Представим, что это мой двор. Вот идет дядьвася, уже поддатый, щас тетьзина ему наваляет. Вон мой подъезд..
Мне страшно. Мне грустно.
Ему хорошо. У него нет даже телефона.
Он жужжит, трещит и пищит, передает сигналы на Марс, "я первый, первый, второй, ты на связи?"
Я слеп. Я вижу только мальчика.
Он видит то, что хочет.
Приходит друг. Друг мальчика.
"Эй, ты что нападаешь! Так нечестно! У меня же собака! Фас его, фас! У меня собака!"
Друг уворачивается от собаки, но как-то изловчается и поддает мальчику палкой.
Я ничего не вижу. Меня никто не видит.
Меня нет.

*

Квартира - питерская: те же 2 комнаты, кухня-каморка, туалет с парковкой задом.
Но втиснутая в московский дом: та же пятиэтажка, тот же четвертый этаж.
Мутация.
Что-то очень трогательное, настоящее - жрать сыр руками, и паштет, и куски хлеба с крошками по столу и одежде. А что сделаешь, когда ножа нет.
Спать в одежде на свитере-подушке.

*

Лес ног в дребезжащем трамвае. Маленькая девочка в страхе жмется к маминым ногам, обнимая их как древесные стволы.
Остановка. Заходит другая девочка.
Как зверюшки, они долго, без отворота глаз, всматриваются друг в друга.
"Это моя мама!" - гордо показывает вверх.
"А это - моя!"
Первая призадумалась на миг.
"Это - моя шляпка!"
"А вот моя!"
Породнились.
Остановка.
"Пока!" Их разводят.
Забыли друг дружку.

*

Много счастливых билетиков. Похоже, чем злее и несчастнее кондукторша, тем легче ее рука.
Муж, рука на шее жены, как ошейник.
Наручники часов, виселица галстука.
Рядом ссут пьяные парни.

*

Голод - новая игра. Отчасти от безденежья, отчасти от безделья.
Только кефир. Но он весь оказался просроченный. Значит ничего. Целые сутки.
Сновидения почти без сна - видения.
Омерзительная вонь в подъезде превращается в созвучие дивных ароматов.
К утру я уже в измененном состоянии сознания.

*

Детская железная дорога. Между взрослой и общим кладбищем. Два круга по лысой лужайке на воняющем бензином паровозике с маленьким машинистом и важным кондуктором лет семи излечивают.

*

Сцена, достойная не-фотографирования (во-первых, я бы все равно не решился, а во-вторых, у меня уже нет фотоаппарата):
Помойка. Общество баков разделяют высокий старый шкаф, стол-комод и древнее кресло. В нем восседает царственного вида дама, вышедшая, верно, испить чашечку кофе и подышать кислородом.
Божественно. Неописуемо конечно.

*

Улица Юности начинается у помойки.
Здесь коротают свой век одинокие старики, дети-сироты и алкошня. По ночам слышны стоны, всхлипы и невнятное бормотание.
Новый венок. Рядом гниют 50 роз. В луже криминалисты ищут что-то склизкое.
Номер 666 встречается дважды.

*

Сюрприз: интернет оплачивается и по карточке, и по счету. Но денег уже нет, и остается одно - побег.

4001 Вставил в радирозетку старый одноволновый приемник: "..метеочувствительным людям надо быть осторожнее в эти дни, так как давление будет меняться. Погода улучшится ближе к концу месяца.."
..знакомый голос..
"Шубина Ирина, заместитель начальника городского метеоцентра".
Так странно: она сейчас вещает что-то большому городу, а мы сидим в ее замызганной квартире, из которой сбежим через несколько дней.

Написав на куске обоев Письмо Султану, оставив в утешение новые тазики-мисочки-подушечки, мы растворяемся вместе с сумерками.

* * *

Чучух, чучух. Сонный четвертый час в электричке. На свободе. О господи, неужели!

Ярославль - а именно его я подразумеваю под замысловатым "Городом, Славящим Бога Солнца" - никак не желает дружиться. Конечно, и Волга, и шепот фонтанов в центре, и многое иное, но в целом - неуютно. И это засасывает.

Мы уже решили, что сбежим в горы. Ну и пусть выбрали просто по красивым фотографиям, пусть билетов почти нет, зато кроссовки можно купить. Например, в Columbia на улице Свободы. Ведь это чуть ли не единственное место, где есть 48 размер. Но дорого. Так что мы сейчас повыбираем и уйдем, чтобы подумать.
Но вот где моя сумка? Ведь только что лежала на примерочной лавке.. Нет. Не надо, пожалуйста. Бля. Ну пожалуйста, я уже испугался, все, хватит. БЛЯТЬ! Ее нет. И уже не будет, точно. Я зануда, и точно знаю, что не забыл ее в том обменнике или в соседнем магазине. Самое тяжелое: теперь надо сказать это им. Как же тошно смотреть, как глаза расширяются, потом, еще с надеждой "посмотри по углам", но какие нахуй углы. Сперли.
Это сон. Ну, давай уже просыпайся! Я же помню, что бывало уже это злоебучее чувство, когда тошнит - ватные ноги - комок в горле, и ведь как-то выкручивался всегда! То шутка, то недоразумение, то переосмысление спасали меня. Но что тут переосмысливать?! Ее нет.
"Ну как, выбрали?"
"Можно у вас повесить объявление о вознаграждении?"
"Нет".
Охранник. Да что охранник! Ну, попробуй.
"Может, вы что-нибудь видели?"
"Аккуратнее надо быть. Ну что, я вызываю милицию?"
"Нет, спасибо"
Мир рушится. Два года меня окружала непроницаемая стена, все нехорошее пряталось по углам при одном моем появлении. А тут - так пошло. Как провинциалы. Смотреть, как люди морщатся - ты их неприятность.
И главное, моя вина. Такова уж моя философия, что теперь весь груз топором ложится на свою же голову. Я же приучил себя, что каждый кирпич, готовый упасть мне на голову, брошен мною же. Иногда это тяжело, но все же лучше, чем не знать, чей это кирпич.
Почему? Зачем мне это надо? Фотоаппарат надоел? Не знаю - не чувствую - не понимаю - не контролирую. Черт. О господи.
Бегом. Все люди - как играют: ходят так независимо, как будто они ничего. О! Вон у кого-то похожая сумка! Бежим!
Какой ужас. Это же люди. А я бегу и каждому смотрю в руки. Не в глаза, нет.
Это не моя сумка. Похожая.
Противно. Что бы ни случилось, я теперь буду помнить это долго. Такие шрамы на памяти заживают месяцы, а то и годы. Не хочу.
Рационализируй! Осмысляй! Конкретно: что сейчас самое плохое? Фотоаппарат? Нет. Деньги? Ну, сколько мы их угробили. И не так кидали. Паспорт? Ну, это да.. Сейчас-то он тебе зачем? Ключи? Вот. Это уже плохо.

Пешком. По улице Свободы. Я свободен. Теперь и правда от всего. Ведь я два года не снимал эту сумку! Она была как часть тела. Стоило всего один раз зевнуть - и все. А ведь там были такие приличные люди: тетенька, молодая пара. Тьфу.
Зато рукой можно махать. Дышать нестесненной лямкой грудью. Обидно, что не вынул весь исписанный листок. Теперь у них мои мысли. Фу!
Во всех трамваях - злые кондукторши. Не будем радовать их своей историей. Мы ведь любим гулять, правда? Вот и.
"Это Ирина? У нас тут такое дело.." Бее! Еще одной испортили настроение. Не хочу распространять эти темные волны.
Ура! У нее есть вторые ключи! Слава богу, а то ведь лезть от соседей на 4-ый этаж - неприятно, да ведь и не пустят, гады.
Все. Дома. Металлическая дверь - на замок. Теперь я с каждым поворотом ключа чувствую себя все спокойнее. Ну и пусть, что как в тюрьме. Зато можно не озираться. И почти не бояться.

( Сумка Erebus, черная, на ремешке )

Склероз. Я так привык к этим бумажонкам, что все, что на них, абсолютно вычеркнуто из головы. Что там было? Не помню.
Но вот спать? Как теперь спать? Мысли-людоеды сожрут меня. В интернет, поговорить, поесть, что угодно, как жаль что нет телевизора. Не один, только бы не один. Съедят. Уже едят. Зачем? Как такое произошло? Ты что, совсем потерял чувствительность? Ведь даже не подозревал. Да, мы тоже, но сумка твоя. Ты контролировал. Должен был контролировать.
Где теперь гарантия безопасности? Как ты будешь решать, если не чувствешь опасности? Мы же все время ходим по лезвию, ты знаешь. И как теперь? Не знаешь. Не знаю.

Я еду на трамвае - исполняю маленькую мечтушку. Стекло исписано графитистами и дождем. Неясно ни смысла. Буквы на окне. Они же за окном. Магазин - ПА789Р - Стоматология - Продукты - Магнит - Just on Fuzz - Город, в котором хочется творить - Люблю тебя я всей душой - Оптика - Чкалова - Ленина... Трамвай качает меня, как младенца, и в нутре - дребезжание. Электричество что-то напевает тоненьким голоском. "Кто вошел, оплатите свой проезд. За бесплатный проезд - штраф 20 рублей".
Счастье мурашками облепляет тело.

*

Чем больше жителей - тем мельче каждый из них. В моем городке Х. каждый - 1/20 000 города, В Моем Городе - 1/70 000, а здесь - еще в десять раз меньше. Город не может уследить за людьми, люди не могут уследить за городом. И это, право, грустно. Исписанные стены, записаные подъезды, разбитые стекла, обуглившиеся дома, и решетки, жалюзи и замки.

*

Маленькая табличка на вокзале объясняет все. В годы войны город принял 160 эшелонов из Ленинграда - то есть около 600 тысяч человек - нынешнее население. Воистину, это филиал Питера. Дребезжащие трамваи, арки, развалины, дома-колодцы вызывают заскорузлые ассоциации. Да, я умею претворять свои желания: мне же так хотелось навестить этот город-декаданс, город-меланхолию, город-дождь.

*

Тем временем в Городе Солнца (точнее в Городе, Славящем Бога Солнца) пятый день дожди, что навевает мысль: "Бог умер".
Женщины с тысячелетием в серых глазах. Желтоволосые раздавленные мужчины.
Кладбище в центре. Собрание человеческих ошибок. Неисправимых.

*

И вместе с тем, любое обобщение здесь ошибочно. Этот город уже нельзя охватить одной идеей, вписать в одну запись, обобщить выводом. Он разный.

Клубится небо. Я еду в Город Солнца. Выбранный только по имени - теплому, оранжевому, яркому - он пугает неизвестностью.
Рядом со мной - англоязыкий Поувенс (подсмотрено в паспорте). Он читает путеводитель по России и Белоруссии и покупает сэндвич и марс - на пальцах - 40 руб. На нем оранжевая футболка с витийствами индийских литер, а на мне белая из Нью-Йорка за 0,99 $ с надписью New York.
Мимо проносятся мои жизни - так уж вышло, что все они улеглись на покой вдоль одного пути. Железнодорожного.
Вот московская. Вяло ворошит память. Та уже скисла, стухла, потемнела и посерела. Но не угасла: я до сих пор помню все адреса, телефоны, закоулки и дворы.
Вот вольная. Здесь тоже нет ни жалости, ни радости. Зато - тепло. Мы расстались поздно, но не слишком, надолго, но не навсегда. Моя память и здесь подсовывает свои слепки. Я даже вижу все трехмерным: за тем фасадом - дорога в храм, а здесь - река, за нею - лес. И Мой Дом. Почти вижу крышу.
Поезд, хоть и сбавляет деликатно ход, все же проносит мимо, вдаль. Куда? Куда? Куда?
Проселки, шлагбаумы, городки и дачи, и Город Солнца постепенно въезжает в сознание. Вокзал. Большой.
Карта. Здесь уже нельзя без нее. Улицы непривычно длинны, и кажется, что застрял где-то между. Сможем тут жить - не сможем? Сможем - не сможем? Быть или не быть?..