Живу второй день. Вчера рассек город фиолетовым клинком из края в край, чтобы в затихшем переулке сесть в автобус с пальмами, который искренне заставлял меня думать, трепыхаясь в бесконечных кольцевых заторах. Привез в серую бесконечность из стекла и бетона, где смысл делился на количество ширм и переборок. Ползущие дороги - травалаторы - таскали меня из стороны в сторону, но безуспешно. Белые воротнички пели и танцевали рэп. Воротило.
Руки потянулись к фотоаппарату, и это значит, что все не только не кончено, но даже и не начиналось толком, а если и да, то переначнем, не впервой. Это важно, действительно важно, без этого я постепенно умер бы и не заметил, вот что досадно.
День второй, или первый с конца. Оранжевые Ботинки впервые в этом году накликали дождь. Снова подземные дороги, приведшие в пустоту в стиле high tech. Царство голубого стекла, прозрачных эскалаторов и призрачных лифтов, энергосберегающих ламп и пластиковых панелей, запаха синтетики и отражений в мраморном полу. Кроме камер, меня некому было видеть. Переходы и лестницы привели на мост, подхватили привычные уже движущиеся тропы, и поплыли в глазах капли застекленного дождя, а в них - одинаковые города с серой рекой, поперек которой - уродливое судно, не достойное зваться кораблем.
Вырвавшись из, обнаружил отсутствие кругов на лужах. Прошел туда-сюда кусок набережной, и вдруг понял, почему так ностальгически ломит холодом кисти рук, судорожно сжатые в холодеющих карманах. Это Питер, вечный Питер с его нескончаемым ветром, освежающим и остужающим даже в июле.
Как ни пытался, не избежал уродливой роскоши кремлевских стен, вычурной приторности изысканных орнаментов, пошлости золотого блеска букв, звезд и орлов. Шагами-гигантами, на крейсерской скорости - в Китай, родной Китай-город, где уже ждет красная дверь треугольником, увитая плющом. За ней - головоломка лестниц, коридоров и дверей, вываливающая жертву в залу с каменистым багряным полом, где люди воплощаются, стыкуясь из букв, аккордов и пикселей. Испивши чаю и изъевши пирога, продолжаю свой жизненный путь. Впервые встречаю знакомого человека в Городе, как в красиво-банальном фильме сталкиваясь с ним посреди европейского вида улицы с трамваем посреди. Мимоходом подтверждаю, что эта часть мне по-настоящему нравится и нуждается в изучении, особливо с изнанки.
Проулки в мертвых пятиэтажных кварталах выводят к территории больницы (от слова боль, боль, боль). Магическое место, любимое подчас больше кладбищ. Там все уже ясно, и можно лишь осознавать полную свою относительность, как и относительность всех своих смыслов, и правит абсолютный покой - то, что я так долго и напрасно ищу. В больнице же можно наблюдать настоящую, за рамками добра и зла, жизни и смерти, да и нет, быть и небыть, борьбу. Здесь существа дают ответы на так давно заданные вопросы, и если ты не одно из них, можно наслаждаться своей временной безнаказанностью и просто созерцать.
Если отвлечься от внутричерепного, то обнаруживаешь лишь невыносимый запах, такой знакомый и неизменно неизлечимый, так же неизменно забываемый в целях самосохранения, и полуголых старух, бормочущих иссохшими ртами, и койки в коридорах, словно открытые книги, и их содержимое: отрешенных бывших мужчин в майках, с руками на груди или под головой и со зрачками в потолке. Это больше чем страшно и мерзко, это скорее род искусства, абстракции, которую я в силу ограниченности и неопытности еще не понимаю. Возможно, я когда-нибудь разгадавю эту загадку, сложу мозаику из окурков и пивных бутылок в прекрасную картину, постигну смысл извивов чужого сигаретного дыма в лицо.
Последний акт - чужое и чуждое занятие в нелюбимой квартире. Боже, как жаль, что у меня не было диктофона! Боже, какое счастье, что его у меня не было... Страшно, ужасно, чудовищно, когда чистое, живое и яркое знание насилуется горсткой профанов-любителей, ради самоудовлетворения вбивающих в неокрепшие головы недопоследователей пошлые, тупые, безысходные постулаты. Вместо света солнца - тусклый свет слабосильной лампочки, даже не свет, а его дурные тени. Я жаждал мести, пытался представить, как пальцы железным обручем сомкнутся на шее главного, и поймал себя на абсолютной брезгливости. Я не готов прикасаться к заживо гниющим тушам, даже образно я едва ли готов раздавить эти гнойные пузыри. То, что я пишу, гадко, но так оно и было. Я давно не испытывал таких ярких, дребезжащих каленой сталью эмоций. Понятно, что они ни о чем не догадались. Обидно и слегка стыдно, что все эти заседания происходят, хотя и чересчур опосредованно, по моей воле. После, разглядывая вмятины от тупых полупопий на диване и креслах, понял, что лучше бы уж здесь был простой акт телосмешения, чем это оболванивающее действо.
Случайно увидал у ![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
4001 фразу: города на пике времени. Господи, сколько же здесь аллюзий и иллюзий!.. Города как двигатели времени, как его средоточие, как ускоритель смерти.. далее неразборчиво, но вдохновенно.
Мне многое нужно написать, чтобы отбросить на манер старой кожи и ползти дальше. Я обчиталася Борхесом и Кортасаром, отчего почти умер, спасшись только честолюбивым желанием уподобиться. Ночью вдруг поймал себя на тоскливой и обидной мысли, что, возможно, люблю их и люблю заявлять об этой любви из внесознательного желания понравиться другому адресату ненаписанных писем, Максу Фраю. И хотя его время давно истекло, я, кажется, все еще жажду одобрения. Смешно, право, хотя и грустно.
PS: В это воскресенье хочу гостей, или в гости, на худой конец. Намек понят, ага?
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/community.gif){kind=small}