Третья буква финикийского алфавита
Гимель проснулся среди ночи. Уличный фонарь заглядывал в приоткрытое окно, рассекая духоту в комнате мертвенно-синими полосами на потолке. Тихо жужжал холодильник за тонкой стеной – и больше ни единого звука. Гимель сел на кровати, женщина рядом с ним что-то тихо пробормотала сквозь сон. Кирика – так, кажется. Смутная тревога, разбудившая его, не проходила. Медленно, словно нехотя, всплывали фрагменты вчерашнего дня.

Ладонь упирается в холодный кафель. Цвет – совершенно несуразный, нежно-голубой. Нет, не то.
Банкет. Так. Закончился первый год стажировки. Первая серьезная публикация. Благожелательные отзывы. Улыбающийся профессор Кадокава, глаза как щелочки. Омерзительный вкус теплой рисовой водки – традиция есть традиция.
В узком кругу торжество продолжилось у сэнсея дома. Гостиная в европейском стиле, обставлена со вкусом. Гимель укрылся в глубоком кресле, настроение резко испортилось – ни с того ни с сего. Казалось, разговор доносится не по воздуху, а через толщу матового стекла. Тут он, наверно, ненадолго задремал. К нему подсела ассистентка профессора, завязалась обычная светская беседа – ни о чем. Но через некоторое время Гимель обнаружил, что рассказывает… рассказывает о…
– Жизнь похожа на стеклянный шар. Знаете, такой шар, внутри игрушечная деревенька, лес, холм, а если встряхнуть – идет снег. Я не уверен, что сам придумал этот образ, скорее всего, почерпнул его где-то, только не упомню где. И вот каждый живет в своем стеклянном шаре, движется в нем по знакомым траекториям. Иногда какая-то внешняя сила встряхивает шар, и тогда некоторое время идет снег. Но потом все возвращается на круги своя. Это все я надумал, сидя в самолете, год назад. В моем шаре тогда как раз была метель – смена обстановки, новые знакомства – ну, вы понимаете. Мне даже мерещилось, что самолет несет меня к границе шара, что еще чуть-чуть – и я выпаду в неизведанное…
Гимель рассказал внимательной Кирике о долгих часах полета, о первых своих месяцах в этой необычной стране… и много о чем еще. Слова складывались в ажурный узор; узор вился по комнате, разгоняя сигаретный дым.
– Да вы поэт, Гимель-сан, – заметил кто-то, когда узор вдруг оборвался. Гимель выпрямился в кресле, хватая ртом воздух. Вокруг снова сгустилось матовое стекло.
– Простите, я, кажется, немного перебрал, – прохрипел Гимель, неуверенно поднимаясь. Кирика помогла ему дойти до ванной.
Ладонь упирается в холодный кафель. Цвет – совершенно несуразный, нежно-голубой. Стекло стало чуть прозрачнее, матовая мгла начала сгущаться в линии. "Почему она смотрит на меня с таким обожанием?" Линии. Кристаллическая решетка. Или трещины. Гравировка. Нехитрый орнамент.

Спящая Кирика опять пошевелилась. Теперь Гимель отчетливо видел эти линии – источник своей тревоги. На расстоянии вытянутой руки. Все-таки это были трещины. "Неужели и вправду – граница?" Гимель тихо оделся. Куда-то запропастились часы, но искать их было некогда – тревога гнала прочь из этого дома, прочь от людей. Прочь от игрушечной деревеньки.

Утро наступило внезапно, будто включили проектор в кинозале. Девственно-белая полоса экрана. Гимель осторожно открыл глаза и тут же закрыл – солнце било прямо в лицо. Он только успел заметить ускользающий хвост предыдущей катушки с кинолентой: пустынные улицы, заборы, задворки, высокая трава. И еще: теснота в груди, надвинувшееся вновь стекло, панический бег без оглядки, оглушительно громкое биение сердца. А что в конце? Яркая вспышка, водопад разбитого стекла, поток осколков захлестывает его, подхватывает, несет куда-то.
Воспоминание было таким четким, что Гимель невольно сжал кулаки. Целлулоидная лента захрустела под пальцами. Гимель резко сел. Померещилось – на ладонях всего лишь мелкий серый гравий. Заросшая бурьяном дорожка в заброшенном парке. Гимель встал, отряхиваясь. Недоуменно и недоверчиво, словно бы не узнавая, взглянул на солнце. И, повинуясь непонятному порыву, шумно вдохнул холодный воздух, сколько хватило места в легких.
Хотелось плакать. От радости – с удивлением понял Гимель. Он изумленно вертел головой, не зная, на чем остановить внимание – как ребенок в магазине игрушек. Яркие оранжево-красные цветы айвы, никогда прежде не виданного оттенка. Искрящиеся от росы изумрудно-зеленые катаны травы. Приветственно склоняющиеся к человеку женственные ивы, едва заметно дышащие утренним ветром. Птичья какофония в полголоса – оркестранты настраивают инструменты перед выступлением. Едва различимый зов сокрытого в зарослях ручья.
"Впрочем, – подумал Гимель"... Нет, не то.
Впрочем, подумал Гимель, не делая особых различий между собственными мыслями и миром вокруг, почему я должен выбрать что-то одно? Он отыскал ручей, умылся, напился и побрел по тропе, разглядывая захлебнувшийся в зеленом буйстве парк...