Аль'Кеми
Искусству преобразования невозможно научить. Если профессор хотел вызвать бурную реакцию, начиная такими словами вводную лекцию курса алхимии, то он, несомненно, добился своего. Несколько кадетов из первых рядов встали и вышли из аудитории. Остальные зашумели. Молчали только трое. Неразговорчивый голубоглазый Юнар; Зирам, главный дебошир курса... и я.

- Э, да тут целая очередь, - присвистнул Зирам, застав меня под дверью деканата. Я пожал плечами. Соревноваться с буйным ордынцем в острословии было себе дороже. Секретарь велела ждать снаружи. В коридоре. На виду у всех желающих. Например, Зирам... Но додумать мысль мне не дали. Дверь приоткрылась и декан как-то уж больно неформально жестом пригласил нас внутрь.

Предположить, что Юнар подаст заявление о переводе на факультет алхимии, было несложно. Мои подобные намерения тоже можно было вычислить. Но когда Зирам достал из-под куртки аккуратно свернутый лист, заполненный по стандартной форме, удивились все. Даже, наверно, Юнар, хотя увидеть на его лице что-то было трудно. Декан только пожал плечами. По его словам выходило, что явление это нормальное. Каждый год после вводной лекции как минимум один кадет кладет документы на стол.

Дорогая мама. У меня все хорошо. Впрочем, ты и сама знаешь, что каждое свое письмо я буду начинать именно так. Всякий раз берусь за перо и представляю себе домашнюю сцену. "Ах, Нида, от нашего мальчика опять пгишло письмо", - скажет отец. - "Это так мило и агхаично, бумажное письмо." А ты поцелуешь его в шею и мягко заберешь письмо, ведь старший архивариус Бюро Технического Контроля не умеет осторожно обращаться с "агхаичными бумажными письмами".

Я по вам скучаю. Честно-честно. Мне нравится писать письма. Потому что простое "скучаю" прозвучит по комму буднично и фальшиво. Слушаешь комм, просматриваешь расписание поездов - и кажется, что интернат с овсем не далеко от дома. Но ведь это не так. Обманчивое впечатление. Кстати, если вы это серьезно насчет "сделать тебе сестренку", то хоть предупредите, когда решите окончательно. Это я так, вспомнилось.

А теперь о главном. Только не нервничай, мам, ладно? И папе сразу не показывай, сначала дочитай. Я перевелся с общевойскового факультета на факультет алхимии. Я знаю, что бабушка сильно была против такой карьеры для единственного внука. Ба, если ты это читаешь - извини. Пожалуйста. Но я просто не могу по-другому. Правда не могу. Он читал нам лекцию, а у меня перед глазами прям как картинки рисовались. Не героика там всякая, по степи с шашкой наголо, а всамомоделишные вещи, интересные. Пальцы в мелу, на полу триграммы, гнутые ершики для мытья реторт. Такое неромантичное, да, но такое... настоящее, что ли. Ну какой из меня гусар? А алхимик в поле - фигура, даже взводный. Я уже не говорю, если полковой. Или при штабе. В общем, если что не так и я вас разочаровал, то приезжайте сюда, поговорите с комендатом общежития. Он мне пропишет розг. Ибо в полном праве, даже без уважительной причины. А еще лучше - скажите, что вы за меня рады, и купите бабушке шоколаду. Чтобы не злилась сильно. Я вам потом из отпускных компенсирую расходы, обещаю.

Ну все, светает. Скоро побудка и построение.
Всем знакомым привет передавайте. Не болейте.

...

---

- Ифкуффтфу пгеобгазования нефосможно наушить, - сообщил я зеркалу и выплюнул остатки зубной пасты в раковину.
- Эй, дарагой, у тебя это что теперь - мантра? - сварливо поинтересовался Зирам. - Утомил уже. Каждое утро повторяешь. А эффекту никакого. Как был двоешник, так и остался.
Я, не глядя, швырнул в ордынца ботинком. Ботинок угодил пяткой в свежую триграмму на стене и там прилип. Зирам довольно крякнул. - Вай, сматри, работает.
Такая вот была фишка недели на курсе - превращать всевозможные поверхности в тонкий слой быстросхватывающегося клея. Наитупейшая, по-моему, шутка. Но первокуры прилипали намертво, а значит шутникам всегда было над кем похохотать.

Юнар отсеялся с год назад, где-то в начале второго курса. Буркнул невнятно что-то про семейные обстоятельства, побросал вещи в чемодан - и поминай как звали. "Финны, - Зирам покрутил пальцем у виска. - Че с них взять?". Но я-то стоял рядом с Юнаром, когда он заказывал под вид-комму билеты на поезд. До Парижа. А оттуда транзитом на цеппелине через Ла-Манш. Странный он был, Юнар Квиллир. Точно не финн, но и не кельт тоже, и какие у него на Островах "семейные дела", шайтан его разбери, не знает никто.

Зирам затрусил через заснеженный плац к лабораторному корпусу. Смурные второкурсники чертили на снегу огромную триграмму. Что-то навроде "металл-металл", но получалось у них плохо и неразборчиво. Мы через это проходили. Иезуитская практика, но иначе никак. Никогда ты на заучишь с листа, что на чем можно чертить и как оно при этом будет работать. Или не будет.

Дорогая мама. У меня все хорошо. Скоро приеду к вам на белтайновы каникулы. У вас там, небось, все уже цветет, да? А у нас тут вот опять ночью шел снег. С гор все еще задувает иногда, но уже не так холодно. Прости, что не приехал на именины Вели. Ну никак не получалось. Очень важный практикум, инспектор из столицы, куча муштры, подъемы на рассвете, как на первом курсе, представляешь? Внеочередную увольнительную не дали, сколько ни просил. Эх... Годик - это уже взрослая. Так ей от меня и передай.

Па, я знаю, ты тоже это прочтешь. Твою историю про партию бешенных хинских овощерезок рассказывал всему курсу. Хохотали до упаду. На следующий день кто-то начертил на дверях столовой символ технологической опасности. Шутники быстро загремели на гаупвахту. Вот такие у нас, па, развлечения. Я стараюсь быть серьезным, честно. Но жизнь - такая веселая штука, я раньше даже и представить себе не мог.

У нас начинают уже поговаривать о распределении. По мне так несколько рановато, но кадетам дай только языками почесать. По ту сторону Барьерных Гор неспокойно. Вряд ли об этом пишут в газетах, да и не стоит паниковать, от вас это вон как далеко. Но я туда не хочу. Потому что никакое это не "туда", а остаться почти тут же, только, может быть, южнее немного. Неинтересно. На штабную работу берут немногих. Особо отличившихся. Ни мне, ни Зираму это не грозит. Мы, конечно, не двоечники, но огрехов хватает. Туда, наверно, попадут всякие заучки. Не знают, с какого конца стреляет тепловое ружье, зато триграммы чертят как по книжке даже с закрытыми глазами. Еще можно попасть на южную границу. Почти к Зираму домой. Там, должно быть, жарко очень и скука смертная. Да, я знаю, бабушка скажет, что лучше умереть от скуки, чем от шальной стрелы. Но, ба, к чему тогда вся эта муштра, мундиры, стрельбища? Если бы не было войны, то и армия была бы не нужна, ведь так? Зря я, что ли, третий год тут торчу. Нет, мне нравится. Ну, просто... не знаю...

Вот тут надо мной нависает Зирам и надиктовывает цитаты из военной пропаганды. Он от меня ни в какую не отвяжется, так что до следующего раза.
Веле привет. Не болейте.

...

---

- Искусству преобразования невозможно научить, лейтенант. Но можно научиться. Мотайте на ус.
Усов у лейтенанта не было. Но раз уж я взял менторский тон, пришлось говорить что-то в этом духе. Небось думает, что молодой полковой алхимик пыжится, набивает себе цену. Да и пусть его. Если пойдет ледник, он первый прибежит в лагерь. И я скажу ему тащить окованный сундук с инструментами. И он потащит, как миленький, потому что ледник, а за ледником будет какая-нибудь очередная дрянь, и вот тогда он постреляет в бегающую и визжащую нечисть из теплового ружья. А ледник ружьем не остановить. И пироманты его не остановят. И артиллерия...

Я моргнул. Прямо передо мной на камне сидела скальная кошка. В двух метрах. Или в двух с половиной. Практически вплотную. То есть я уже практически был мертв... и то, что я все еще жив, было настолько удивительно, что ни о чем другом думать я не мог. Вся прошедшая жизнь решительно не желала пробегать у меня перед глазами. "Если она унесет хотя бы пять процентов моей массы в своем желудке, то воскресить меня уже не смогут", - вот что крутилось у меня в голове.

Прыгнуть кошка не успела. Стрела вошла ей точно в глаз. В общем, ситуация сильно не улучшилась. Ибо свой стрелял бы из ружья. А стрела... стрела означала "вероятного противника", и этот противник находился у меня за спиной.
- Иди-от, - сказал вероятный противник. - Болван. Двоечник.
Я обернулся. Юнар Квиллир снял меховую маску и теперь улыбался мне ослепительно и белоснежно. Маскировка такая, на снегу видно будет все, кроме улыбки, ага. Видимо, я все-таки умер. Потому что именно этого человека именно здесь ну никак не должно было быть. А белокурый Юнар в горском меховом доспехе очень хорошо подходил на роль, ну, скажем, хранителя Врат Господних.

- Искусству преобразования невозможно научить. И научится ему тоже нельзя. С ним можно только родиться. И умереть. Ты так ничего и не понял.
Я сел на снег. Просто не мог больше стоять.
- Ты был очень милым юношей, был интересным кадетом, теперь ты способный полковой алхимик, надежда и опора отечества, да? А если останешься жив, будешь героем войны, отцом семейства, популярным автором военных мемуаров, да? Но кто. Ты. Такой?
Я упорно не понимал, о чем он говорит. Очень упорно. Старательно. Я способный.
- Ты никогда не брал в руки первоисточники, да? Как-то в голову не приходило, да? Не было мысли поглядеть "Аль'Кеми" даже в переводе, да?
Как же я хотел, чтобы сейчас появился безусый лейтенант с ружьем и пристрелил Юнара. Пристрелил человека, который спас мне жизнь. В своем ли я уме?
- Ты никогда не задавал себе вопроса, почему вершин у триграммы три, а компонента только два, вход и выход? Двоечник.
Он начертил на снегу простейшую триграмму "вода-вода", слепил снежок и положил его в центр круга.
- Во-да, - ткнул он пальцем в один угол вписанного треугольника, потом в другой. - Во-да. Давай, действуй!
Двигаясь, как во сне, я снял рукавицу и потянулся к третьему углу. Все, как учили... И вот теперь картины прожитого поплыли передо мной. Шайтан! Это же простейшее преобразование, что тут такого? Домашнее воспитание. Хороший мальчик. Элитная школа. Лучший ученик. Кадетский корпус. Талантливый алхимик. Карательный отряд... Дрессированный пудель. Ап! Прыгает через кольцо. Зрители апплодируют. Дети грызут сахарных петушков. Ну очень смешные клоуны. Ваш выход!

Я впечатал ладонь в ключевой угол триграммы.

Дорогая мама. У меня все хорошо. Действительно хорошо. Только ты вряд ли получишь это письмо...