чужие




Его мокрые волосы пахнут улицей и дождем. И дымом. Он так крепко сжимает меня в объятьях, что кажется, я единственная нить, связывающая его с реальностью, и отпусти он меня, я исчезну, исчезнет его надежда. Его объятья, отчаянные и отчужденные, не могущие дать тепла, объятья человека, ищущего спасения в близости, подсознательное желание укрыться в материнской утробе.
- Где ты был?
- В агентстве, - голос глухой и не естественный.
- Твои волосы пахнут дымом.

Он вздохнул совсем по-детски, прерывисто и осторожно.
- Я шел через парк, там жгут листья.

Он встает с колен, смотрит на меня сверху вниз отсутствующим взглядом, как если бы он узнал о моем существовании только что, секунду назад.
- Как твоя температура?
- Все в порядке, но вставать не хочется. Сними свитер, он весь мокрый.
- Не вставай, полежи сегодня, - он сказал это без заботы, тихо и устало, как актер, которому без конца приходится повторять одну и ту же реплику.

Я откинулась на подушках, вчера у меня был жар, и он всю ночь не спал, сидел около меня, терпел все мои капризы, ставил холодные компрессы, вытирал слезы и даже пытался рассказать что-то, чтобы я заснула. Он был заботливей самой любящей матери. А теперь стоит спиной ко мне, и снимает с себя мокрый свитер. Почувствовал мой взгляд и повернулся, в глазах вопрос. Я лежу, и мне нравится смотреть, как брезгливо кривятся его губы, и он не знает, куда кинуть мокрый пушистый комок, только что являвший собой замечательный шотландский свитер.
- Засунь его в сушку.
- Потом.

Он никогда этого не сделает, просто кинет на стул, а «потом» будет ворчать, что больше никогда не купит такого дерьма: пару раз надел, а он и вид потерял. Мне не хочется быть занудой, и я не собираюсь напоминать ему еще раз. Пусть делает со своими вещами, что хочет.
- Детка?
- Что?

Ответа нет, он подходит к кровати, бухается на колени и, сверкнув глазами, прижимает к губам мои руки. Он не целует их, нет. Просто прижимает к губам, как будто хочет убедиться, что они теплые и живые. В какой-то момент я понимаю, что он плачет, содрогаясь всем телом, беззвучно, безслезно, и от этого мне становится больно, физически больно. Я уже почти не могу терпеть эту боль и кусаю губы, чтобы не зарыдать вместе с ним. Он вдруг припадает к моему животу, его тело все еще продолжает вздрагивать, а я, закрыв глаза, запускаю пальцы в его волосы и шепчу, говорю, кричу в самой глубине своей сгорающей души то, что давно уже хочу сказать.


День прошел так же, как и начинался: за окном дождь, в квартире то безразличие, то судорожные рыдания. Два желания чередуются во мне: съездить ему по роже и поплакать у него на груди. Сейчас он спит рядом, дыхание ровное, как у младенца, а сам разметался на подушке, словно его душат кошмары.
- Черт!

Я встала, не включая свет. Спать не хочется. Он вынул из меня душу, вытянул из меня все силы без остатка. Я шатаюсь по спальне от одной стены к другой, пока, изменив траекторию, не натыкаюсь на что-то мягкое и пушистое, валяющееся прямо под ногами.
- Свитер!

Осторожно, чтобы не наткнуться на что-нибудь, я бреду в ванную. Включаю свет. Не хочу смотреть на себя в зеркало. Боюсь. Кидаю свитер в сушку. Я не хочу ни о чем думать. Не хочу! Нет сил. Внезапно я ловлю себя на том, что уже давно пялюсь на свое отражение. На меня смотрит бледное существо в белой сорочке: синичищи под глазами, запекшиеся губы, спутанные волосы. Я открываю холодную воду и долго умываюсь прямо под струей. Это уже другое дело! Я сажусь на край ванны, на полочке лежит пачка сигарет, я закуриваю. Курю долго, глубоко затягиваясь. Кажется, свинцовая тяжесть в груди исчезает и уже всю меня затягивает зияющая пустота. Эта пустота... она внутри меня и от нее уже не избавиться. Никогда.
Я выкурила уже почти пять сигарет, когда, почти окончательно придя в себя, поняла, что хочу его смерти. Я бросила горящую сигарету в раковину, мне стало дико страшно. Я хочу, чтобы он умер, я уже не могу так жить, жить, как жила раньше. Раньше я думала, что только вдвоем нам не будет одиноко, но так одиноко, как с ним, мне не было ни с одним другим человеком, и, в то же время, я не могла без него, не могу и сейчас, хотя, если вы меня спросите, люблю ли я его, я скажу:
- Нет, не люблю, он не пробуждает во мне никаких чувств кроме жалости. Он не дает мне ничего, кроме боли.

Я скажу:
- Да, я люблю, люблю больше, чем саму себя. Люблю, потому что только он не пробуждает во мне... чувств, кроме жалости, не дает... кроме боли... В тот день, когда он умрет, я умру тоже, потому что умрет самый чужой мне человек, – умру я.

Умру я.




- Ты меня любишь?
- Да!
- Очень?
- Конечно!

Как это просто.
- Ты меня любишь?
- Да...
- Очень?
- Конечно...

Как это просто. Ужасно просто.
- Чашечку кофе?
- Да.
- Сахар?
- Конечно.

Как я его ненавижу! Ненавижу его губы, его глаза. Его губы постоянно лгут. Глаза пусты, в них нет жизни. Жизнь в них только отражается. В его газах видишь только себя. В его глазах тебе одиноко. Пустота вокруг тебя, пустота его души.
- Ты меня любишь?

Как он тяжело вздохнул! Молчит. Его молчание не тяготит меня. Я знаю, когда он молчит, он говорит правду. Я люблю слушать его молчание. Все, что я узнала о нем, я узнала в такие минуты. В минуты, когда он лежит, уставившись в темноту, и молчит.
- 0 часов 0 минут. Загадай желание. Поставь на зеро.

Я смотрю на часы, но не вижу циферблат. Вижу только зловещий зеленый глаз, который наблюдает за нами из темноты.
Я знаю, он никогда не пустит меня в свой мир, никогда. Его мир, он живет только в нем, реальность для него не больше, чем sightseeing для туриста. Забавные картинки мелькают за окном автобуса: чужая жизнь – он никогда не станет частью этой жизни.
Его мир? Мир его снов, мир его души. Мир его снов, все чаше тревожных, хотя однажды я видела, как он улыбался во сне... Я привыкла к его кошмарам, и этот его счастливый сон долго мучил меня. Я чувствовала себя обманутой.
Теплый поцелуй. Живые теплые губы.
- Ты что-нибудь загадала? – подделка.

Зачем спрашивать? Эта игра тяготит уже даже тебя.
- Вчера я хотела, чтобы ты умер.

Я не вижу его лица, но знаю: он улыбнулся.
- Я тоже этого хочу.
- Ты не понимаешь! Когда я так думала, я...

Зачем договаривать? Он уже не слушает меня. Когда я так думала, я имела в виду совсем другое... совсем другое!
- Я люблю тебя, но мне не нравиться это слово, - он снова улыбнулся, но уже совсем по-другому. Зачем я это сказала?

Мне всегда было интересно, что для него значила наша близость (я всегда знала ответ). Ничего! Совсем ничего! Больно ли мне от этого осознания? Нет, не больно. Женщине обычно бывает больно только тогда, когда она узнает, что с ее уходом из его жизни ничего не измениться. Я же знала, что его жизнь не изменилась с моим приходом. Так что же может теперь причинить мне боль? Его постель никогда не будет пустой, но всегда останется холодной. Со мной или без меня! Что может причинить мне боль? Усталые поцелуи, отчаянные объятия, любовь двух людей, терпящих кораблекрушение, когда панический страх заставляет красть друг у друга оставшиеся секунды жизни. Что может причинить мне боль? Что может причинить боль ему?



Незаинтересованный акт?
Он вышел на мгновенье, легкие шторы чуть трепещут, эта прозрачно-призрачная преграда на пути к невысокому парапету и десяти этажам свободного полета.
Тело летит вниз – душа вверх. Стремительное падение... вниз – вверх. Несколько секунд – целая жизнь. Прикоснуться к той грани, что разделяет еще и уже, что является связующим звеном между прошлым и будущем. Настоящего нет! Есть только прошлое и будущее, то, чего еще не было, и то, что уже произошло.
Забавно, он будет так удивлен (мне кажется это самая подходящая реакция).
Моя беда – я не люблю его! Я не могу любить человека, в лице которого нет ничего, чем можно было бы любоваться! Да, в лице! Мне плевать на его душу, я люблю его тело. Тело, плоть, губы, глаза, поры, соски, татуировка, волосы, запах, родинки. Я хочу рисовать того, кого люблю, хочу рисовать его пупок или мизинец, я хочу любоваться им. Он – мое творение. Я творю его, мои глаза создают его тело деталь за деталью. Он совершенство!
Я не могу не любить. Я схожу с ума. Любить – это все, что я могу, я больше ничего не умею. Каждый сгорает на своем костре в этом комфортабельном аду.
- Я хочу любить!

Я еще могу прервать этот стремительный полет... уже нет.
Он входит в комнату, он ни о чем не знает, ему не стоит знать. Он никогда не узнает. Он улыбается мне, - я улыбаюсь ему в ответ.
- Какой счет?
- Один – ноль.
- Жалко, что я пропустил.





«Смерть – это выход, но пока не умирай, подожди еще денек, вдруг повезет, новое лицо, новый друг, миллион шансов, жизнь только началась, у тебя депрессия, но ты пока не умирай, подожди денек».
Миллер (в который раз) спасает меня. Я устала верить в это вечное «вдруг», но все еще цепляюсь за жизнь. Мне кажется, с некоторых пор меня удерживает на плаву один вопрос, на который я никак не могу ответить.
Мне нравиться, когда он плачет, судорожно всхлипывая, совсем по-детски.
Мне нравится всегда удивленный взгляд широко открытых глаз, наивный эгоизм и холодная капризная сдержанность.
Мне нравится навязчивая нежность большого испуганного ребенка, бескорыстная хитрость и судорожное, прерывистое дыхание.
Мне нравятся мягкие ищущие губы и гладкая кожа, нежные объятия и почти целомудренные касания.
Мне нравится его самоуверенность и заранее продуманные фразы, его подростковая нерешительность и приступы запоздалого раскаяния.
Мне нравится искать у него защиты, хотя мы оба знаем, что я гораздо сильнее десятка, таких как он.
Мне нравится, взявшись за руки, бродить с ним вдвоем под осенним дождем и вспоминать то, чего никогда с нами не было.
Мне нравится думать о нем всегда и никогда не думать о нашем будущем.

Люблю ли я его?



Туго натянутый лук прохладных губ. Утренние поцелуи – вкус кофе и зубной пасты – легкие и свежие, такие привычные и ничего не значащие.

- Я потеряла его!
- Потеряла!

Отчаяние пульсирует в висках и с насмешкой подсовывает мне спасательный круг ложной надежды.
Уже два часа, как я потеряла его. Я потеряла его в толпе на вокзале. Он ушел и никогда не вернется.
Я осталась ждать.
Я пропустила две электрички и привела в замешательство всех, кто случайно столкнулся лицом к лицу с моим отчаянием. Я выплакала все слезы и с отрешенностью призрака прошла все круги ада. Я искала его, я встречала поезда, прибывающие из ниоткуда и уходящие в никуда, я подружилась со всеми попрошайками и сильными мира сего, мира тревожных гудков локомотива, холодных отстойников и спальных вагонов. Я получила некую известность в кругу местных дворняг и даже смогла завоевать симпатии левого меньшинства. Я стала частью вокзальной жизни. Я внесла свежую струю. Но все же...
- Я потеряла его!

Я вернулась домой. Я вслушивалась в тишину квартиры по ту сторону двери, я ждала, что он откроет, услышав стук моего сердца. Я потеряла ключи и прожила маленькую вечность в полной наркотической зависимости от стука шагов. Я получила сотню пощечин: звук захлопывающейся двери!
- Я потеряла его...
Уже третий день я отправляю поезда и слушаю сердцебиение лестничной клетки старого дома в центре...
Мне все труднее различать лица и я боюсь не узнать его при встрече. Хотя... даже если у него не будет лица, я узнаю его по звуку шагов.





- Скажите, я могу чем-нибудь помочь Вашему горю?
- Нет, я думаю, нет!
- Скажите, детка, что с Вами случилось?
- Я потеряла одну вещь и не могу найти, никак не могу...
- Но это не повод, чтобы так...
- Я потеряла жизнь! Это жизнь! – Милая старушка... чертова дура!
- Убирайтесь! Какое вам дело... дело до меня. Убирайтесь! Оставьте меня! Оставьте!

Ужасная сцена, ужасная, отвратительная.
- не подходите к этой психопатке! Разве Вы не видите: она не в себе! Уличная дрянь! Наверняка наркоманка!
- Да, но я...
- Держитесь от таких подальше!
- Это опасно! Вдруг она набросится...
- Сумасшедшая!
- ... такая молодая...
- ... как можно так опуститься...
- Надо же, такая красивая...

Разноцветная карусель: лица, голоса. Все сливается. Мерзкие, ужасные рожи, нелепые уродцы, сошедшие с картин Босха. Что им нужно от меня?


Какая невыносимая усталость! Утро, день, вечер? За окном хмурое серое небо. Это новая жизнь? Это сон? Я так долго спала или я все еще сплю?
День за днем. Вечность за вечностью. Белые стены, белые простыни, белые люди одинаково безликие. Коридоры, полные теней. Я меж ними одна с бьющимся сердцем и полными легкими.
Я еще жива... еще!
Во всяком случае, надеюсь, что...


- Что я здесь делаю? – я в сотый раз задала себе этот вопрос и в сотый раз поняла, что ответа на него я не знаю. Людям свойственно объяснять свои поступки. Зачем? Неужели проще жить, закармливая себя рациональными объяснениями собственной глупости? Наша боль всегда останется нашей болью и вдвойне глупо пытаться найти оправдание тому, что ты с собой сотворил.
- Fuck! Что я здесь делаю?
- Fuck! Отбываю наказание, плачу по счетам за мою глупость! Плачу сполна! Тем хуже для меня. Я несчастная сумасшедшая дура, и вряд ли смогу выйти условно досрочно.
Если бы кто-то застал меня вот так, сидящей на подоконнике в туалете и орущей черти что во всю чертову глотку, сто к одному он подумал (а) бы, что, и это вполне очевидно, с крышей у меня не все в порядке, и мне самое место там, где я сейчас нахожусь.


Таракан торопливо прокладывает путь в лабиринте сигаретных окурков, сиротливых комочков жевательной резинки и других отходов жизнедеятельности.
Насекомые жутко тупые, жутко деловые – ведь, если наблюдать за ними, то сначала их действия кажутся почти осмысленными, а движения направленными и целеустремленными. Но когда эта многоногая тварь в четвертый раз обегает один и тот же жалкий окурок или вместо того, чтобы обогнуть белую безжизненно застывшую массу, начинает на нее упрямо взбираться, иллюзии твои тают, и, после нескольких моментов брезгливости и презрения, слишком сильных чувств (учитывая ситуацию), ты начинаешь удивляться, как это чертово создание похоже на человека. Совсем как человек!


Солнце светит во всю дурь, и его обезумевшие лучи пронизывают каждую клеточку моего существа, заливают убогое пространство туалета и, закрывая глаза, я погружаюсь в обжигающее оранжевое бытие.
Золотую рыбку на песок, меня вытягивает острый, как стальной крючок, голос санитарки. Смысл её слов до меня не доходит, вместо её лица перед моими глазами сияющий огненный диск. Я почти задыхаюсь, когда моим ушам открывается сущность ее гадкой брани.
Она заглядывает мне в глаза, ожидая ответа. Как странно, глаза ее, голубые и безжизненные, похожи на глаза нищего, ожидающего подачки. Пожалуй, я не доставлю ей удовольствие, ничего не скажу, пусть посылает проклятия мне в след. Бог с ней!
Солнце жгло мои мысли очистительным огнем, который все еще полыхает внутри меня и струится из моих глаз, рта и носа. Огонь внутри меня.
В коридорах тихо, прохладно и темно, серые стены крадут звуки моих шагов и теплоту моего дыхания. Поворачиваю за угол, останавливаюсь у окна, но теперь оно кажется мне всего лишь репродукцией, жалкой репродукцией апрельского дня. Сумасшедшего, как и я, полного жизни апрельского дня.
Деревья, скрюченные пальцы, которые пытаются притянуть к себе лоскутное одеяло неба, бестолково гомонящие птицы, опьяненные солнечным светом, серебристые лужи, зеркальные осколки вчерашнего дождя...
Я стою по эту сторону жизни и наблюдаю за ней сквозь прозрачную преграду стекла, сокрушить которую тяжелее, чем кажется с первого взгляда.
- Как я хочу жить.

На мгновение мне становится страшно: вдруг эта преграда, разделяющая жизнь и ... внутри меня!
- Боже, как я хочу жить?!





Вчера я вернулась домой, в нашу квартиру, ту, в которой мы вместе прожили почти пять лет. Никогда не думала, что буду называть «домом» съемную квартиру, в которой нет почти ни одной купленной мною вещи.
- Дом?

Однако же мне здесь гораздо лучше, чем в психушке «арт-нуво»: большие окна, тяжелые двери, тишина и бесконечные коридоры, полные скитающихся душ.
Здесь тоже живут привидения, они причиняют мне боль, но эта боль позволяет мне все же ощущать себя немного более живой, чем скорбные обитатели склепа, пристойно именуемого клиникой.





Последнее время я много думаю о жизни, столько же, сколько раньше думала о смерти. Может быть потому, что в ближайшем будущем мне придется учиться жить заново.
Я все время спрашиваю себя: что значит жить? Что такое счастье? Жила ли я когда-нибудь? Имею ли я право жить?
Сегодня я делала свои первые шаги по бульварам, я училась дышать, училась быть счастливой.
Я не заметила, когда наступил вечер, и зажглись фонари, не заметила дождя и людей, спешащих домой. Я наслаждалась тем, что я есть, тем, что есть у меня и чего я могла лишиться так просто. Меня разбудил голод. Я зашла в бистро, сделала заказ и почувствовала острую необходимость освободится от мыслей, теснящихся в моей голове, исписала салфетку:
«Когда ветер играет в твоих волосах, а глаза впитывает синеву неба, что еще нужно тебе для СЧАСТЬЯ?
Когда старая приятельница СМЕРТЬ смежила на часок усталые веки, и поводья в руках ее молодой попутчицы ЖИЗНИ напряглись, и вслед за мгновением нерешительности приходит время стремительной скачки, ни это ли блаженное опьянение бесконечной вереницей уходящих лет мы называем СЧАСТЬЕМ?
Когда словно песок сквозь пальцы, через твою ЖИЗНЬ проходят, не оставляя следа миллионы помноженные на тысячу людей, когда ты наконец остаешься один настолько, что даже эхо не отвечает на твой призывный крик, можешь ли ты с уверенностью сказать, что в одно из бесконечных мгновений ЖИЗНИ, балансирующих между прошлым и будущим, ты был СЧАСТЛИВ?»


1999г.