Однажды ночью мама проснулась от визга в подъезде. Это был брошенный щенок, лайка, очень милый и ласковый. Естественно, мамино сердце смягчилось, она забрала щенка домой, помыла-накормила и принесла в кровать Веронике – радуйся, мол, доченька, ты же у нас всегда собак любила, вот тебе подарок. Моя сестра, конечно, любила подарки и собак, но не посреди ночи и не скулящих. Пёсик очень долго не мог успокоиться; он скулил до тех пор, пока не пришла мама и не забрала его к себе снова.

А утром я потопала в родительскую спальню будить маму (была у меня такая чудесная привычка: тыкать маме пальцами в глаза и нудным голосом трубить: «Ма-а-а-амочка, проснись…») и обнаружила у неё на подушке что-то бело-рыжее, завёрнутое в полотенце. Радости и восторгам не было предела весь день, а под вечер собрался семейный совет. То, что собак остаётся у нас, предусматривалось по умолчанию, так что обсуждалось только имя для щенка.

- Рыженькие Ушки! – вопила я.

- Белый Галстучек! – орал Тимон.

Кто предложил имя Тишка, я уже не помню, но оно осталось с пёсиком насовсем.

Но лайка – это лайка, её в квартире не удержишь. Как-то папа взял Тишку с собой на полигон, где проводились испытания всяких замысловатых приспособлений для поиска нефти, и собак убежал. Папа потом рассказывал, что в последующие поездки на полигон он несколько раз видел Тишку во главе стаи бродячих псов. Уж не знаю, на самом ли деле было именно так, или папа просто не хотел расстраивать нас признанием в том, что он намеренно увёз ставшего неуправляемым Тишку. Само собой разумеется, что мы с Тимкой напросились в одну из папиных командировок – хотели сами видеть Тишу в качестве вожака. Тишку мы так и не увидели, зато плавали в дырявой лодке по водохранилищу, залезали на полупотопленный ржавый кораблик, спали в спальных мешках и много общались сл всякими бородатыми дядьками.