В ГОРЦАХ (рассказ)
Прим. авт.: нижележащий текст не относится ни к одному народу, но скорее ко всем.

Не знаю, какой шайтан догадал нас поехать в село к этому миролюбивому народу. Чем выше поднимаешься в горы, тем дружелюбнее лица – кто осмелится спорить с этой, как говорят в геометрии, кривой? Или, иначе, с истиной? Конечно, и в низменностях народы не так уж кровавы, но все же не столь широки, как миролюбивые горцы. Чем выше, тем улыбчивее. Тем открытее людские зрачки. Тем они цепче. И от этих зрачков не ускользнет ни малейшая судорожка вашей души. Они тут же посадили нас с женой (так им я представил ее, чтобы не рисковать) за стол. Окружили личной заботой. Обложили яствами. С обеих сторон нас пронзали участливые зрачки. В белках миролюбцев отражались их поэтически грязноватые небеса. Боже, до чего прекрасен этот народ. Пододвигали кушанья. «Эшь! Эшь!» – настойчиво повторил ближайший миролюбец и выхваченным кинжалом в секунду рассек кусок мяса на тарелке моей жены. Своим свисающим усом он при этом коснулся ее обнаженного уха. Другой поднес нам вина. Третий спросил наше мнение об их исконных врагах. Разговор удерживать в русле – что горную речку. И без того черные зрачки мрачнели, когда отвечали мы на вопросы. Если бы мой твердокаменный голос дал хоть одну фальцетину, они бы, кажется, заподозрили нехорошее. Самое сложное – оставаться на разреженном уровне простоты. Лишнее городское, то есть низкое, книжное слово могло привести к непониманию. А речь должна вестись о том, как беззаветно мы любим их великий народ. Их головокружительную пищу. Их дикие в хорошем смысле обычаи. Как поражает нас в самое сердце возвышенное их естество. Их чуткость. Безлюдье красот, достигнутое их орлиным духом. Их, может, не самые чистые, но честные руки. Прозрачность и нагота их души. А козлиный запах небес? Как ненавистны нам те, кто хочет отнять у них горы. Кто хочет украсть у них девственные облака. Похитить культуру. Ведь в душе мы такие же горцы. Но в голосе гостя должна слышаться сила. А лучше – угроза. И хорошо бы смертельная. Радушные хозяева должны полагать, что у тебя нож на уме. Либо тебе присущи вспышки нечеловеческой ярости, которая здесь, на вершинах, всегда в великой цене. Либо – о, это мечта – внизу тебя поджидает отряд. Но лучше бы армия. У меня не было ни того, ни другого, ни третьего. Здесь, в аскетичных высотах, невозможен в беседе подтекст. Слова должны означать предметы. Никогда – другие слова. Слов должно быть не больше, чем людей за столом. Не знаю, что предрешило развязку. То ли слишком быстрое отстранение локона жены от уса миролюбца, то ли, быть может, моя немота длилась лишнюю четверть секунды. Один из сузившихся зрачков вдруг спросил, почем я продался. Я подавился козлиным сыром. Закашлялся. Побледнел. Опасный гость подобного никогда не допустит. «Ты сэбя разкусил!». Миролюбцы жену потащили к расщелине. Ее крики я слышал, но кляп в моем рту мешал даже блеять. Опоздал я и с приступом бешенства. Бессильную ярость в этих землях, перед впалым лицом бездны, не ставят ни в грош. Потом тот, который первым касался моей жены, поднес хлебосольный кинжал к моему горлу. И с той же сноровкой, что и за столом... Моя голова привольно катилась вниз по горной тропе. Идущие вверх вежливо расступались. Придерживали хрипящих коней. Давали дорогу. Чуткость к гостю в этих суровых местах всегда выше низменной чести. Она часть ритуала. Нерв миролюбия. Чуткость у горцев в крови. Я, со своей стороны, старался их не запятнать. Если сказочно повезет, и наша поездка, и моя жена, если всё окажется сном, нужно достоинство сохранять и во сне. Относиться с уважением к сединам сюжета. Иначе можно не вернуться из бездны, в которую уже неслась голова: какая-то маленькая девочка не вынесла и, отшатнувшись, пнула ногой главу... девочка, пугающе похожая на мою жену.