ГАД БЛЕСС (рассказ)

Десять лет оттрубил на свободе. Помню, как брали. Как вели по этапу, как в поезд сажали. Как место дали возле параши. Как миской звенели, как кока-колу соседи украли. Помню и дальше. Фудстемпы, пэйстабы, вертухай-супервайзор. Первый смог, первый сленг, первый рент, первый лиз, первый моргидж. И вот не заметил, как срок отмотал. От джинго до белла в благасло... блогосло... вённых? Прощай, орфография.


За годы скитаний, то есть роскоши общения с соотечественниками на эсперанто, я подзабыл язык, которым разговаривал Ленин.
Неся тяготы и лишения, узнаешь, почем фунт... («Паунд!» – поправят пуристы английского) там, на чужбине. То есть тут, хотя забугорье теперь как раз там, где Родина, но и там уже, увы, супермаркеты, значит, как тут, значит, чужбина повсюду, и Родину мы потеряли. Но это высоким языком. А низким: избавились.

Итак, мой иностранный язык за годы изгнания сделал уверенный шаг. Но куда-то вбок. А то и взад. Опять же по Ленину. И это, как говорил декан филфака в Душанбе, весомый скачок. Прогресс заметен на отдельных словах. В первые годы я всем лгал, что не улавливаю лишь отдельных слов. А общий смысл, мол, хватаю. Теперь, когда за мной уже не следят, открою тайну: только отдельные слова я и «хватаю» (и кто только выдумал собачью терминологию?). Не столько хватаю, сколько урываю. Неестественным напряжением мускулов лица. Хотя и не сразу. Иногда понимание слова приходит позже. Иногда никогда.
Спасает врожденная ухватистость. Буквально через полчаса тебя пронзает. Хотя вся фраза от частичного понимания становится только туманнее. Хорошо, если слово кратко. Обожаю короткие английские слова вроде: «Go». В фильмах про армию командир часто кричит уже и без того топочущим солдатам: «Go, go, go, go!» – и я весь сопереживание. Любимые фрагменты. Если завтра в поход и страну защищать придется не на словах, буду ждать, пока не услышу: «Go!». И – на амбразуру.

Память на звуки - вообще от бога. Самым ничтожным и убогим он ее дал, к одаренным же проявил равнодушие. Невнимательность некоторую. Чтобы не сказать свинство. Не пугайтесь, я о боге английского языка, который еще хуже вашего. Я не теолог, но за богами посматриваю давно. И могу сказать, что даже мелкие этнические божества хотя бы через раз заботятся о своих несчастных народцах. Этот же – раскулачивает. Слова и неопределенные артикли высыпаются из головы, как зерно из экспроприированных обозов. Помните ли продразверстку? К тому же американцы тараторят, как «Максим» (не ресторант, но пулемет). К моменту вытараторивания пятого слова из мозга тревожного слушателя выпадает первое. А третье, трассирующее, вообще проскакивает незамеченным. Это же вам не память ребенка! Это мозг, набитый твердыней знаний. А знания, как известно, мешают памяти. Слева, например, мой мозг распирает от кряжистого квадрата гипотенузы. Справа - расстилается дырявая таблица Менделеева. Сверху висят огромные пылающие цифры 1861. Это год отмены крепостного права, предмет первой необходимости для жизни в США. Каменный пол мозга устлан засаленной таблицей умножения. Или, что то же самое, Менделеева, он же Мендель. В глубине же, если перешагнуть через мумию некоего Хамураппи, с малоприятным звоном трясет кроной дуб зеленый. В самом же центре покоится Архимед. Он почему-то лежит там в ванне. С Евклидом. Парятся. Не помню, кто этот второй, но и не выплеснуть уже.
И если такой вот крепко сбитый мозг образованного человека что-то чудом и расслышит, то сразу вцепится. И уволочет. Запихнет в равнобедренный треугольник, зароет во глубине сибирских руд, прикует цепями к катету. Не выцепишь. При этом фундаментальные английские слова, вывезенные еще из СССР, в прекрасной сохранности. «Кто дежурный сегодня? Сотри с доски! Эй, на задней парте! Не разговаривай!» (пер. с англ. авт.)
Вот я и не разговариваю.

Но есть и подвижки. В супермаркетах в ответ на вопрос «Пластик ор пэйпер?» уже не делаю вид, что понимаю. Первый год я лишь покачивал бородой и горестно вздыхал, что мыслилось как универсальная реакция. Эх, мол, мил человек, да что тут скажешь? Покупки молча паковали. Но вот однажды я подслушал, как мой приятель зычно ответил: «Боз!». Я тут же тоже произнес: «...боз...» своим псевдоуставшим голосом (ну, мол, всегда так отвечаю – понятно же, что «боз»), но продавец весь сморщился. «Вот-вот?» – говорит. «Боз-боз» – говорю. Все путем, де. Неясно было, чем мой «боз» отличается от «боз» приятеля. Акцент у него пошибче будет. Потом понял: чем ты наглее, тем понятнее для чуждого разума. И когда в следующий раз я гаркнул: «Пайперз!» – противная сторона даже отшатнулась, но поняла. Это был успех. Я начал говорить. Года три выбрасывая ненужные пластиковые мешки, которые мне всучали с необъяснимым постоянством.

Но не буду пытать деталями. Тем паче, с тех пор набрал немало. Запас слов уже таков, что хватило бы на целую общину. Гаитянскую, к примеру. Свежеприехавших. Ну то есть хожу по улицам уже при языке. Имею массу обиходных выражений. Без идиом-то ни ногой.
Правда, когда местные просят рассказать о жизненном пути, еще немного путаюсь с актом рождения. Никак не могу запомнить: «ай вёрн борн» или просто «ай борндт»? Скорее всего, второе: ай борндт, ёр борндт... Легче как-то сразу про смерть рассказать. Шагнуть, так сказать, в будущее.
Короче, сдвиг огромный. Хотя и приходится еще порой избегать мест массового потребления английского языка. Например, кинотеатров: вечно потом кто-нибудь спросит, о чем фильм. Особенно мучительно, когда пошел с друзьями: они в полумраке любят навязчиво переглядываться по поводу сюжета. Это нарушает твой покой. Ты должен ни с того, ни с сего дружно с ними засмеяться, хотя давно смотришь не на экран, а на надпись «экзит». Она, кстати, весьма приятно светится в некоторых залах, причем для внимательного глаза всегда по-разному. Лучшие в этом смысле фильмы идут в «Египетском кинотеатре». Там «экзит» написано таким витиеватым шрифтом (стилизация под клинопись?), что доставляет мне натуральное эстетическое наслаждение. Хотя две серии многовато. К тому же нынче созерцание надписи стоит 9 долларов. Десять лет назад абсолютно за такую же горящую в темноте табличку брали всего лишь 6. Но в те годы я дешевизны искусства не ценил, и в кино ходил редко. Тогда из-за дефицита слов я чурался встреч с высоким. Кроме балета, в котором, танцуют, слава Богу, без герундиев, почти без мата и уж точно без невнятных монологов.

Страшнейшее же из искусств – это драматический театр. В кино хоть бывают погони с междометиями, и тогда я преисполняюсь равенства с заурядными зрителями. А в хорошем театре погони, к сожалению, редкость. И кресла жуткие. Как стульчаки. Не вытянуться, не оттянуться. Патологическую болтливость актеров никто не пресекает. Они тут играют по методу Станиславского («зе Метод» – всегда от холопьего почтения с большой буквы). И тебе, сидючи в этом детском стульчаке, нужно в непредсказуемые моменты понимающе обмениваться вздернутым большим пальцем с друзьями-театралами. Или, не дай Бог, с женщиной. Придется и всхлипнуть вовремя. Или вдруг разбрызгаться счастливым смехом без малейших поводов. А где-то, наоборот, горько улыбнуться уголками губ – обычно скрытому намеку в непонятной фразе. И в следующий момент схватить эту женщину за руку. Потому что тебе страшно. Или ей. Ибо что-то там в седьмом акте, оказывается, напомнило нам нас. В итоге играть и вертеться в зале приходится больше, чем на сцене. Уж не знаю, по Методу ли. Плюс проклятый антракт с этим его буфетом. Если бы здесь говорили привычное «Пэйпер ор пластик?»... Но буфетчицы несут отсебятину, и мне приходится изображать рассеянность, чтобы повторили. А когда повторят – возвращаться в первобытную стадию задумчивости.
Сейчас-то я калач тертый, и буфетофобией не страдаю. Спасает врожденная склонность к подслушиванию. Как-то донеслось до меня сказанное соседом в ресторане: ай, говорит, гоу фор фиш. Выражение, конечно, то еще: иду за рыбой. Глупо, патетично. Но официант одобрил, и я, с присущей мне быстрой реакцией и хорошим ухом, подхватил. Это стало моим. И с тех пор оно меня часто выручает. Если театр неизбежен и я не сумел убедить даму немедленно уйти до антракта («Издевательство над пьесой!»), и она, как рок, тащит меня к бездне буфетной стойки, то я, покачавшись там, как змея под дудку, говорю: «Ай гоу фор зис (пальцем), энд хи гоу фор зет (пальцем). Боз-боз.». Если дама бледнеет, поправляюсь: «Щи, щи!». Обычно сходит с рук. А если возникает тень, срочно делаешь тонкое, с кривой ухмылкою лицо: мол, пародийно издеваюсь над английским языком наших соотечественников. Дама расхохочется, оценит, буфетчица тоже, хотя и, сан оф э бич, даст что-то совершенно противное заказу, да еще навалит на десятерых, но ты, благодарно осклабившись, принимаешь, жизнерадостно давишься, исходишь подкостюмными потами, дама верит, что голоден и остроумен, а ночью тебя немного рвет, конечно. И говоришь себе: вот тебе урок за твой английский. Крайм унд Панишмент! Вот уже десять лет как произносишь эту фразу, долгих десять лет... А Германа, что называется, все нет. То есть Инглиш'а. Немецкий как раз почему-то улучшается, причем сам по себе. Греческий, которого никогда не знал, подтянулся. Освежилась латынь... Видимо, вокруг много корней.


Но в панику впадать нельзя. Надо помнить, что мир не без добрых людей, которым хуже, чем тебе, и это большое утешение. Что ж. Пур, как говорится, консолэйшн. Скажем, крестьяне в Подольской губернии. Наверняка у них английского еще меньше, чем у меня, но ведь живут как-то, крутятся. Сводят как-то концы с концами. Коровенка, то, сё. Всякий раз, как вспомню о подольских крестьянах (все чаще последние годы и отчего-то ночами) – то чуть не плачу: ну за что мне такое счастье?

Но перейдем к событию. Событие, кстати, - «эвент». Вы бы запоминали, пока читаете. Слово, тем более, легкое, по внешности похоже на эвенка. Вот как только обоих удержать? Эвенк на лыжи – и ищи свищи. «Ушел, гад», - как говорили о врагах. Пуля догонит. Как я уже упоминал, слова как жизнь: бог дал, бог взял. Чаще взял. Все, что плохо лежало. И без возврата. Клептомания...
Так вот решил и я взять свое от жизни. А именно, домашнее кино. Чем славно именно домашнее – не нужно пышно реагировать. Сидишь себе в своей квартире, кроме сумерек, один, и совершенно откровенно ни шиша не понимаешь. Не надо таиться, притворяться, пускаться в постыдные трюки, делать брюзгливое лицо. Сидишь в полном комфорте наедине с собой: идиот с идиотом. Это хорошо для языка. Глаза полны легального непонимания. Не понял слово – перекрутил, не понял – перекрутил. Потом опять. Пока, наконец, не понял, что все равно не понять. Поэтому если у земных людей фильм длится полтора часа, то у тебя средняя продолжительность картины часов пятнадцать. Об ту же цену. И тогда к утру, к примеру, уже смекаешь: комедия. Или все-таки триллер? В одном-двух местах тебе даже удается посмеяться с артистами (они обычно сами смеются в смешных местах). Испугаться намного труднее: ведь тебе важно, не что сделал убийца, а что он сказал. Да и когда он в тринадцатый раз кряду по твоей указке метает топор, жертве перестаешь верить. Иногда понять убийцу помогают титры. При условии, что в них есть слова с латинскими корнями. Или хотя бы греческими. А в идеале с русскими. Sputnik, babushka, nomenclatura...

Название фильма «Пассажир 57» обещало как минимум 56 жертв. На обычной перекрутке одного из самых малодоступных фрагментов (понятно, что нецензурно, но все еще нечленораздельно), когда пассажир-57 антитеррорист Весли Снайпс в пятьдесят восьмой раз бросился на террориста Рэйна, раздался хруст. Хруст, которого не было ни на двадцатой пробе, ни на сороковой, ни на предыдущей. Неужели при каждом повторе происходит эволюция образа? И что-то случается между кадрами? Неужели мы со Снайпсом таки доломали Рэйна?
Увы, мы доломали кассету. И меня обуял долгожданный ужас. Не такой, какой бывает при просмотре чужих бед. Не благородный. А первозданный. Дикий. Американскую вещь сломал!
Остаток ночи я репетировал фразу, которую скажу мистеру или мэм. Главное, донести, что кассета треснула сама. Причем задолго до меня. Но как сказать «задолго»? Втемяшится такое незаменимое слово – вот хоть убей, а желаю сказать именно «задолго». Захотелось, конечно, изящной фразы. «Видите ли, мэм, задолго до...» Но если с мэм моя речь хотя бы имела начало, то с мистером получалась только мимика. К утру мозг, которому и днем-то не легко, норовил сойти с дистанции. Стоило сказать «мистер», как мозг выдавал готовое решение: «Твистер». А на «мэм» он уже реагировал как в детсаду строгого режима: «Кашу ем!». И почему-то: «Мама мыла Рама и Шама». И: «Римма пила». А если мудро отмолчаться? Это по Конституции. Но тогда припаяют штраф, а окажешь сопротивление – вообще загремишь. А там уж известно. Там тебя первым делом изнасилуют представители прогрессивных меньшинств. Так в фильмах. Иди доказывай потом, что ты не мистер Твистер. Нет! Римма пила. Нужно, непременно нужно объясниться на родниково чистом английском! А он как назло весь вышел. Он всегда это делает в критические моменты. Так-то он у тебя есть. Пока не нужен - флюент. Как у мистера Твистера. Привяжется же персонаж!

К семи утра организм, чуя беду, собрался. Как в предсмертном опыте, я мгновенно вспомнил все, слышанное в американском кино за десять лет. Во мне осели все три волшебных слова: прилагательное «f-n», сложное составное «mother-f-r», ну и королевский глагол «f-k». Или это отглагольное? Приглагольное? От? Под? Глаголом, как говорится, жгу сердца людей. Как же сказать клерку, что я чист? Что мы со Снайпсом... Что Твистер... Что кассета была сломана задолго до моего рождения... Фраза «F-n cassette was f-d up, mother-r!» сложилась с удручающей быстротой. Мда. А не умнее атакующе пожаловаться на брак? Подбежать и крикнуть: «Хей! Мани бэк!» Но как впоследствии посредством жестов доказать, что это не ограбление? И тут второй раз меня посетило малодушное: покинуть страну. Первый случился лет пять назад, когда назавтра должен был прийти американский сантехник. И я всю ночь думал, о чем с ним разговаривать.
А может, просто сказать на бритише: «Экскозми, сор, уот из зис?» – и они сообразят, что Твистер был инвалидом с детства. Т.е. Рэйн. Что не мы с Весли его так. Экскозми или сорри? Или отработанный вариант: «Ай бег май пардн?». А хорошо было бы сказать на безукоризненном: «Джентльмены, вы когда-нибудь встречали честных людей? Так вот я – ван оф зем». Но это ван оф зем, как об землю, никак не произносилось благородно. Получалось слишком неслитно, оф пропало, и ван зем звучало как Ван Дамм. Или китайской фамилией. Мама мыла Ван Зема. Римма пила.
Я долго одевался. Зачем-то мылся. Здесь важно выглядеть устрашающе. Подбирал цвета. Если, к примеру, ты честный человек, то не могут на тебе быть зеленые брюки. С другой стороны, именно зеленый цвет может вызвать в поэтической душе клерка приступ сочувствия. Римма... Могут накрыть все дело и полосатые носки. Тут лучше строгие, стальные: это цвет гнева. Словом, к самому открытию (чтобы видели оперативность доноса) версии в моей голове так перемешались с пьющей Риммой, неотвязчивым Твистером, выученной легендой и крохами правды, что я приближался к зданию с обреченной фразой: «Кассету сломали Римма и мистер Твистер, кассету сломали Римма...».

И что? У самой стойки этот прилипчивый, как нищая муха, миллионер, этот персонаж, кажется, Исаака Маршаака, так впился в голову, что отогнать его отняло последние умственные силы. Не говоря о Римме, продолжающей пить. В результате из заготовленной получасовой речи удалось выдохнуть лишь привычное: «Э-ээээх...».

Паренек взглянул на кассету и сказал: «Простите нас, сэр, мы вернем деньги на вашу кредитную карточку».

По дороге домой я, вы не поверите, пел. Без акцента. Ибо случился, наконец, перелом, и язык в меня вселился. И уже поселился навек. Я пел: «Гад блесс тебя, America, много в ей лесов, полей и рек...»



Copyright: Vdm Avrkn, 1999