Минизарисовка до обрезания
Неважно

Она замерла. Да, именно так все и рушится, в один момент. В тот момент, когда ты абсолютно счастлива, он любит тебя, в жизни появляется смысл и наконец-то хочется верить, что все будет хорошо - просто и буднично наступает конец света. Только что было шампанское в постели, стеклянно-несъедобный грильяж, приглушенная музыка, день рождения - его день рождения в его постели - и она еще помнит мягкие хлопья снега в лицо час назад, на остановке, и одежда, как попало набросанная на стул, наверно еще сохранила тепло ее тела, но все разом кончилось. Маленький тропический рай захлестнул ледниковый период.
Он стоял к ней спиной, у окна, отведя в сторону штору и смотрел вниз на улицу. Мимо проехал трамвай, и бокалы на столике отозвались вялым, нехрустальным каким-то дребезжанием.
- Ты знаешь, я уезжаю...
- Да, я слышала... еще вчера.
Слезы появились из ниоткуда. Минуту назад ей было жарко, и безумно хотелось пить, и сбросить одеяло - а сейчас она пытается сжаться в комочек под этой бетонной плитой в ледяном пододеяльнике. Самое главное - чтобы он не увидел, что она плачет. Спокойный, нарочито спокойный голос, ровно дышать, не шмыгать носом и не сглатывать комок эмоций, застрявший поперек горла, в комнате полутемно - и если он не обернется к ней, то ни о чем не догадается. Сказать ему все, что он хочет услышать, и гибко встать, не показывая лица, уйти в ванную, долго копаться там, приводя себя в порядок - и тогда он не заметит этой позорной слабости, этого бабского рева...
- Ты же понимаешь, такая возможность предоставляется раз в жизни, я не могу ее упустить.
- Да, конечно... Я все понимаю...
Одиночество. Опять одиночество. Нескончаемый круг. Сколько они встречались? Девять месяцев. Ее преследуют числа два и девять. Обычный роман длится два месяца. В конце первого она понимает, что человек рядом с ней - чужой, у них почти ничего общего и ей становится скучно. Весь второй месяц отношения вяло катятся под откос и наконец замирают. Если же она не просто увлекается, а влюбляется... Это длится девять месяцев. Никаких особых или там физиологических причин для числа девять, просто совпадение. Любовь робко начинается, расцветает буйным цветом, и заканчивается мучительной агонией, в виде последнего вздоха какая-либо сторона закатывает оглушительный скандал с перечислением всех недостатков и - в качестве примирения - неловкое предложение пожениться. Потом все обрывается. Если сравнивать ее жизнь с компьютерной игрой - ну например, с автомобильными гонками - вдоль длинной дороги в кювете торчат заглохшие романы, а проезжую часть перегораживают дымные останки любовей-автокатастроф. В этот раз казалось, что все это навсегда. Для нее существовал он - и отдельно весь остальной мир, но это было неважно. Она скрывала это как могла, но по сравнению с ним, все было неважно...
- Здесь я так и застряну на уровне мальчика на побегушках, а там...
- Нет, конечно же уезжай. Это редкая удача, надо хватать ее за хвост...
Все-таки что-то в ее голосе прозвучало не так. Он обернулся, потом раздернул шторы, впустив молочно-белый снежный отсвет, и вернулся в постель.
- Ты плачешь?!! Ну извини, извини... Я не думал...
Она задыхалась от почти беззвучных рыданий, пряча лицо куда-то в его белую майку, вдыхала такой родной запах и не могла остановиться. Черт, черт, черт, ну что же делать, это невыносимо, так больно не бывает потому что не может быть вот так больно...
- Мне почему-то показалось, что тебе все равно, и я наговорил гадостей всяких... Ну прости, прости меня, слышишь? Ну успокойся...
Пришлось, стуча зубами о край бокала, выпить шампанского - потому что ничего больше под рукой не было, а отпустить на кухню спасительную белую майку хотя бы на минуту она не могла. Неловкая ситуация. Надо брать себя в руки и бежать в ванную...
- Никуда тебя не отпущу. Вот так обниму и никуда не отпущу...
- Пусти, мне же надо...
- Ничего тебе не надо. Я не дам тебе сбежать.
- Все равно... ты уезжаешь...
Постепенно она успокоилась. Наплевать на лицо. Все что можно было по лицу размазать, она уже съела вместе с грильяжем и оставила на краешке бокала. Все, что могло потечь - уже непоправимо потекло. Некуда бежать. И незачем.