Все говорит о том, что в момент удара происходили локальные возгорания, возможно, из-за КЗ в электрощитах.

Раз люди доставали СГП [специальный гидрокостюм подводника], снаряжали РДУ, носили В-64, подсоединялись к ШДА, значит:

1. Не было никакой паники, никто не умер на месте, все работало по-штатному.( Read more... )

Ох, победа, победа...

У одного моего приятеля отец за войну от рядового до майора дошел. Он рассказывал это дело так: "Встаем в атаку. Бежим. Кричим "ура". И вдруг я понимаю, что я один кричу. Оборачиваюсь - точно, бегу в атаку один, остальных выкосили. После той атаки мне дали "сержанта". Так я до майора и дошел. Вставал в атаку, кричал "ура", а потом оборачивался - всех выкосили, один я. Вставал в атаку взвод - выбивали весь взвод, вставала рота - роту выбивали, потом - батальон... так майора и дали. До Берлина дошел. Всегда в атаку вставал..."

А еще один солдат старый мне говорил: "Мы в атаку молились: "Хоть бы сразу убило. Только чтоб не мучится!"

А операцию на Малой Земле нам преподавали, как неудачную операцию.

"Как можно бросать и бросать людей под снаряды?!! У них же все побережье было пристреляно!" - и это говорил нам герой Советского Союза, летчик с обгорелым лицом и с культяпками рук. Его сбили над морем, и он с такими руками, в горячке, еще и до берега несколько часов плыл.

А катерники? Я говорил с катерниками. Спрашивал их про ту операцию по высадке десанта. Они говорил только одно: "Это был пиздец!"

А Берлинскую операцию очевидцы тех событий, ставшие потом военными историками, называли бестолковой. Каша. В огонь бросали новобранцев. Танки горели, как спички. Скученно и жутко горели.

И это победа? И это полководцы? Это войска Чингисхана - та же тактика лавины, человеческой массы, те же заградотряды, штрафбаты - бежит один из десятка - убивается весь десяток. Так что "сам погибай, а товарища выручай" - старовата поговорка.

А вот еще история.

Он карачаевец. Из раскулаченных. Сосланы были под Пензу. Служить в армию его не взяли. Так что встретил войну на паровозе. Везли эшелоны на фронт. Паровоз, за ним - теплушки, набитые солдатами. Литерные поезда. На станциях они не останавливались.

Только на ходу хватали рукой такую специальную штуку. В виде ракетки. В ручке у нее было спрятано послание. Однажды, перед самой линией фронта, схватили такую штуку, а там записка: "Впереди немцы!"

На паровозе их было трое. Два железнодорожника и один особист. Только у особиста пистолет, во всем эшелоне оружия не было.

Он особисту и говорит: "Немцы впереди! - а тот вытащил пистолет, приставил к его груди и говорит: "Какие немцы? Вперед!"

Так и приехали к немцам - те полотно взорвали и засаду устроили. Остановили поезд. Особист высунулся, видит - впереди немецкие каски. Вытащил он пистолет и застрелился. Немцы потом долго к вагонам не подходили. После подошли, открыли дверь - а там солдаты русские битком набиты. Они солдат вывели, построили и в плен повели. А офицеров тут же из пулемета расстреляли.

А на паровоз немцы сунулись и с ними переводчик: "Кто стрелял?" - "А вот он. Сам застрелился", - "Понятно. Полезайте под паровоз".

Полезли они под паровоз и там весь расстрел продержались, а потом немцы говорят: "Поехали!" - а те им: "А как ехать? Вы же полотно взорвали!" - немцы: "И что теперь делать?" - "Переносите рельсы сзади вперед, ремонтируйте, поедем!"

Перенесли немцы рельсы, отремонтировали и поехали на станцию.

Так они на станции и жили. Немцы кормили, и они у них там работали, а потом станцию наши отбили, а немцы ее опять у них отобрали - переходила станция несколько раз из рук в руки, тогда и решили они бежать, пробираться к своим. Взял он немецкий пулемет и побежал. С ним еще несколько солдат наших пробивались. Один солдат ему говорит: "Пулемет тяжелый, ты его долго не пронесешь, так что вон, сколько вокруг немцев валяется. Ты сапоги сними с кого-нибудь, а то у тебя ботинки, они быстро развалятся, там и нож у них бывает в сапоге. Все же оружие".

Нож он достал, сапоги достал, но с пулеметом не расстался. Так и прибежал с ним к нашим.

Наши их сразу под трибунал. Там ему задали только один вопрос: "Почему вас немцы не расстреляли?" В трибунале один с большими усами был. Он и говорит: "А чего с ними разбираться? Расстрелять их и все дела!"

Интересно, немцы в плену кормили, а наши - нет.

На ночь их заперли в сарае. Часовой через дверь им говорит: "Вы, ребята, молитесь. Если усатый сказал, что расстреляют, значит расстреляют!"

Так и вышло. Утром всех военных, что с ним к своим пробивались, расстреляли, а его - в штрафбат.

Первый бой он навсегда запомнил. Ночью занимали окопы и потом, ночью же, атаковали из них немецкие позиции. Иногда им рассказывали об особенностях местности, иногда не рассказывали. Все зависело от того, кто окопы сдавал штрафбату. Если хорошие части, то они и расскажут, и покажут и в окопах гранат оставят. Штрафники, ведь, обязаны противника были голыми руками брать. Из вооружения - только винтовка, да горсть патронов. Вот им гранаты, иногда, и доставались. А так - что в бою возьмешь, с тем и воюешь.

В первый бой его предупредили: "Ты в атаку прямо не беги. Там кусты впереди. Ночью не видно, глаза о ветки выколешь. Ты в сторону беги. Там яма. В яму ложись и жди, пока немец те кусты из пулемета скосит".

Так и сделал. Добежал до ямы. А потом немец начал так бить, что только через сутки все утихло. Потом услышал ночью с нашей стороны шепот: "Эй, штрафники, кто живой, ползи сюда!"

Так что воевал он с 1942 по 1945. В штрафбате. Три года. В Дрездене закончили. Комроты ему говорит: "Дело к концу, а у тебя ни одного ранения. Так что кровью ты не искупил. У тебя десять лет поселений, как у раскулаченного, три года ты отвоевал - на семь в лагерь пойдешь. Давай, я тебя из вальтера подстрелю легонько. Вот ты и искупишь!"

Тот ему говорит: "Не надо. Немец не подстрелил, и теперь не надо!"

Не дал стрелять. А все было так, как комроты сказал: опять судили его и на семь лет на поселения. Под Пензу. Только он оттуда же и на войну попал. Так что, считай, домой поехал. К своим.

Сначала я грешил на пуск ракето-тропеды с нашего корабля.

Да, не на один (взрывов два с разницей примерно 2 минуты).

После первого взрыва Лячин дал полный ход (кто-то мне об этом говорил), чтоб удержаться и всплыть, да получил второй взрыв и на полном ходу врезался в грунт (тогда и появились винты на поверхности).

Вот такие были у меня рассуждения. На пуск торпеды с американца я не грешил.

В полигоне торпедировать? Торпеду же слышно и это война сразу.

Наши сначала воюют, а потом получают на это "добро". Это американцы давно усекли. Не думаю, что они самоубийцы. Все-таки, дома у них в Майями. Чего рисковать. Мне тут рассказывали о ненависти, которую испытывали американцы лично к "Курску".

Чушь, на мой взгляд.

Враг есть враг. Хочешь его победить - обязан уважать.

Столкновение я сразу отмел.

После взрыва "Курска" американцам может быть тоже досталось (лодка их ушла с повреждениями сразу в док). Может, подобрались слишком близко. Такое у нас бывало. В таран "Кузнецовым" я не очень верю.

Взрыв торпедного боезапаса от детонации? Но взрывов было два и второй сильнее первого. Если детонирует, так детонирует. Не бывает такого "я сейчас сдетонирую, ровно через 2 минутки". Говорил с торпедистами, со специалистами по ВВ (взрывчатые вещества).

Все в один голос - не может быть. Б-37 я им тоже приводил, а они мне говорили, что там при погрузке БЗ (боезапас) в Полярном уронили торпеду и корпус у нее лопнул и матросики решили ее залудить(?) и залудили - рванула она.

Командир Бегеба был на пирсе, командир БЧ-5 в дивизии с бумагами.

( Вот там сдетонировало. Взрыв был такой силы, что Бегебу подбросило в воздух и откинуло в сторону. )

Цветы - это важно.

Встречал я как-то приятеля у метро.

Я должен был его к себе в гости привезти.

Прошли мы с ним пять метров, и он говорит:

- Стой! Надо цветы купить твоей жене!

Приятель в форме капитана первого ранга, и в цветочном ларьке он произвел, конечно, впечатление на продавщицу.

- Вам хризантемы упаковать? - спрашивает она.

- Так донесем! - важно говорит он ей, долго и придирчиво осматривая каждую веточку.

А потом добавляет:

- Мы ж их сперва даме преподнесем, а потом, глядишь, и в салат накрошим!

Все ведь зависит от того, чем мы будем сейчас встречу запивать!

Мало ли! Надо бы еще как-то все это украсить. А аспарагусы у вас, девушка, свежие? - и, не дожидаясь ответа, продолжает:

- Вот, помню, сидели мы однажды с одним орлом на его же кухне. Десять лет не виделись, встретились, и все вспоминаем, вспоминаем. И так хорошо вспоминали, что не заметили, как все традесканцию на подоконнике у него объели. Во как! Спохватились только, когда алое начали жрать! А был у нас Мишка-артеллерист, так он однажды на спор два часа каланхое уминал. Хорошо, хоть водка была!..

Я приятеля из того ларька еле утащил.

Он бы еще ни то девушке рассказал.

Она смотрела на него, распахнув глаза.

Очень он ее впечатлил.

Рассказали одну историю. Мама и ее взрослая дочь возвращаются с дачи, идут полем к электричке. Маме захотелось пописать, она ищет кусты. Кустики есть, но только они редкие и жидкие какие-то. Она лезет в них задом, а дочь ее корректирует, обе при этом кричат.

- Видно?

- Да, да, видно, еще дальше.

Мама, женщина, кстати, необычайно дородная, с приятными, хоть и огромными формами, пятится дальше в кусты.

- Видно?

- Да, да, давай еще!

Она еще пятится, и еще, и еще.

Наконец, дочь ей делает отмашку - начинай! - она садится и натружено ссыт.

Когда она уже встала, облегченно натягивая трусы, сзади раздался голос:

- Хорошо, что не в стакан.

Она обернулась в небывалом смущении, и перед ней предстала картина: три мужика, расположившись со стаканами в руках на травке, в ужасе наблюдали, как на их скатерть-самобранку из кустов неумолимо, как бульдозер, руководимый далеким бригадиром, надвигается необъятная женская задница.

Тут я как-то был приглашен на вручении премии имени "Андрея Первозванного".

(Вроде, ничего не перепутал именно так: премия имени "Андрея Первозванного").

Так вот, история такова: существуют целых два фонда - "Фонд национальной славы России" и "Фонд имени всехвального апостола Андрея Первозванного" (только бы слова не переставить).

И вот какая недолга - эти фонды, руководимые одним и тем же лицом, и учредили эту премию. Почему фондов два и руководятся они одним и тем же лицом, я не очень понимаю, но в попечителях у них состоят все действующие министры (и министр обороны в том числе).

Я, как только услышал об этом обстоятельстве, так и успокоился, потому что меня всегда необычайно успокаивает, когда где-либо наш министр обороны участвует, потому что там, где наш министр, там все ловко, гладко, дивно, чудно (ударение на первом слоге).

А, кроме того, там еще и других министров пруд пруди, так что все просто замечательно.

А пригласили меня из Питера, где нас (36 человек военных ветеранов, то бишь, целый вагон) привезли в Москву и поместили (все 36, за исключением 2-х женщин) в одном номере гостиницы "Россия", чтоб мы там отдохнули после дороги и вещи бросили.

Мы и отдохнули. Я немедленно уехал к знакомым, а остальные легли валетом на одну единственную кровать, чтоб с дороги поспать.

А в 17.00 надо было опять в этом номере оказаться, потому что потом нас автобусом должны были повезти во дворец (при Кремле), где все это и должно происходить.

Перед дворцом нас проверяли так, что я порадовался за наши спецслужбы.

Здорово проверяли, шаря металлоискателем, так что ни одного, непроверенного участка на моем теле просто не осталось.

Потом пошли в фойе, где и разделись, чтоб еще полтора часа по нему шляться и на все вокруг глазеть.

( Теперь я вам расскажу о премии. )

Письмо: "Саша, это было опубликовано в газете "Труд-7" от 24 июня 2004 г. стр.21.

"Заявление. Я, Бутейко Мария Даниловна, 1970 г. рождения, прошу назначить мне алименты на мою дочь 1998 г. рождения. Удивитесь, при чем тут ваше медицинское заведение - вы ж не роддом. А при том. В начале прошлого года мой муж, будучи находясь за рулем в состоянии нетрезвого опьянения, налетел на бетонный столб с тяжелыми последствиями, про какое ниже.

Я пошла его навестить в травматическую больницу, то есть к вам. Дежурная глянула в список и сказала, что пациент Бутейко лежит в 26-й палате, причем сильно ушибленный в голову и вообще верхнюю половину своего человеческого туловища. Я пошла посмотреть. Висел на растяжках, в гипсе, да еще сплошь обмотанный бинтами, так что виднелись только глаза и ротовое отверстие.

Какой ни есть поврежденный, а супруг, и я стала отпаивать больного сливками, медом, собачьим салом и прочими дефицитами. Выполняла это каждый день ему в лежачем виде в течение месяца. Когда же платить сестрам за ночной уход стало нечем, я начала оставаться в палате до утра. И так продолжалось еще недели три.

И вот, наконец, его размотали, и что ж я обнаружила? Этот вовсе не мой муж! То есть, тоже по фамилии Бутейко, но Анатолий Николаевич, тогда как мой - Петр Карпович. Однако в женской консультации мне сказали, что уже поздно.

Конечно, вам любопытно, где все это время находился мой законный? Не знаю. Скорей всего, у той курвы, какую катал в машине, а может, у какой другой. Во всяком случае, дома его присутствия не наблюдалось. Когда ж через полгода он, то есть Бутейко П.К., заявился, я была уже сильно в положении от травмированного гражданина Бутейко А.Н.

Однако тот жениться на мне категорически не в состоянии, потому как я официально в состоянии замужем за Бутейко, который П.К., сам же он женатый - на особе, каковая в настоящий период проживает за границей, а именно в городе Шебекино Белгородской обрасти. В результате полученного мною ошибочного зачатия у меня родилась дочка

по фамилии Бутейко, а по отчеству то ли Петровна, как мои старшенькие, то ли Анатольевна - от своего поврежденного отца.

Вина во всем этом происшествии, ясно, лежит на вашем лечебном заведении.

Потому ввиду моего затруднительного материального положения прошу в моей алиментарной просьбе не отказать.

Бутейко М.Д., кормящая мать".

Депрессия?

Какая, на хер, депрессия?! И это ты так лежишь, потому что депрессия?

Да ты с ума сошел! Какая на асфальте может быть депрессия?

Я на катер бежал. Это был последний катер. Он уходил в двенадцать ночи. Меня отпустили со службы так, чтоб я не успел, а я добрался.

Восемь километров бегом, на повороте сел в автобус, сорок минут на нем езды и, как из него вылез, до бухты еще два километра бегом.

А катер - вот он. А перед ним идет погрузка ракет. Дорогу перекрыли. Я подбегаю, весь мокрый, а меня не пускают, и катер уходит на моих глазах.

Вот это был удар! У меня тогда просто руки повисли, сил никаких, все отдал этому броску.

Я потом постоял-постоял, и пошел назад, а поземка, в лицо летит ледяная крошка, сечет его в кровь, автобусов нет, попуток нет, ночь, свет только от снега и тридцать километров до поворота, в гору пешком, с горы бегом, чтоб пот, который по спине струится не остыл, а ты говоришь депрессия.

Какая, на хер, депрессия?!( Швартовщиков смыло - никто даже не остановился, никто никого не искал, потому что вода минус два градуса - жидкий лед. )

Они отменили бесплатные письма солдатам. Те самые, которые солдаты посылают домой.

В каждой части были такие конверты. Раньше в них можно было положить письмо, и, надписав адрес, вручить ротному почтальону. Тот относил письма на почту и там их принимали. Бесплатно.

Теперь государство не собирается за них платить.

Знаете, во время Великой Отечественной тоже были солдатские письма.

Треугольники. Люди попадали в страшную мясорубку почти ежедневно, и если они из нее выбирались, то они писали домой матерям и любимым. Они писали все, что угодно, пусть даже полную чушь, но, что бы они не писали, это всегда означало только одно: "Я здоров. Все хорошо!"

С фронта шли миллионы писем. Их ждали. Их боялись и их очень ждали все эти дни войны.

Бесплатные солдатские письма были в России всегда. Воевала Россия или не воевала, они существовали, и какую бы ерунду в них не помещали, скажем, в русско-японскую, родные и близкие, читая их, понимали только одно: слава Богу, живой.

Теперь солдату платят целых 250 рублей.

На них можно купить несколько пачек сигарет или несколько раз проехать в метро, если, конечно, в том месте, где служит солдат, имеется метро.

А можно купить на эти деньги сладкое - конфеты или булочки, пирожные, пряники, сгущенное молоко.

В армии солдатам не хватает сладкого. В солдатском ларьке за дешевыми конфетами всегда выстраивается очередь.

Теперь это надо будет делить с письмами.

Конечно, пишут домой меньше, чем раньше. Появились телефоны, можно позвонить. Но телефонные разговоры не оставишь на память, не сложишь в заветную коробочку, не перечитаешь, а матерям хочется перечитывать.

Любят они это дело.

Они садятся за стол, неторопливо раскладывают письма и читают, читают, улыбаются, разговаривают с ними. Потом в дело идут фотографии - их тоже раскладывают и рассматривают.

Но начинается все с писем.

Моя мать до сих пор их хранит.

А я знаю из-за чего весь сыр-бор. Он из-за справедливости. Наш министр обороны очень справедливый человек. Написано же, что служить должны все - вот он и старается. Все так все. Никаких исключений. А то, что же получается? В детский садик ходили вместе, а как в армию идти, так половина скрипачей? Так что ли? Нет вам, нет! Количество отсрочек мы еще скорректируем, а студентов - после институтов достанем. Никто не уедет за рубеж! Так и зарубите себе на носу!

Крик матери в военкомате: "Так у него же после аварии в голове железная пластина и позвоночник!" - "Что позвоночник?" - "Поврежден!" - "А мы про позвоночник вам ничего не сказали, а по пластине он годен!" - "Как?" - "Так!"

Голос за кадром: "И хорошо, что пластина, ему каску надевать не надо!" ( Ах, Русь, Русь! Где ты? Что ты? Как ты? )