![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
alexey_jidkov's journalLog in Create a LiveJournal Account Learn more
| You are viewing alexey_jidkov's journal Log in Create a LiveJournal Account Learn more |
|
|||||||
 |
|
|
|||||
|
alexey_jidkov's Journal  ВАЛЬС ДЛЯ УСТАЛОГО ПОЭТА Как белый снежок ветки чёрные сквера, покрыл мой стишок оголённые нервы. Покрыл, обезболил их и обесточил последний мой в несколько строчек стишочек. Живу я теперь равномерно и чинно. Слыву только следствием, а не причиной. Я Солнцу простил миллиарды закатов, и Осени все я простил листопады. Являясь всего лишь оптическим фокусом, слайдом прошедшего дивного отпуска, якобы светит луна недалёкая, сытая, жирная, розовощёкая. Так же и я после солнышка с пятнами месяцем ясным — не в смысле «понятным» — со светом чужим в небе жёстком ворочался ночью бессмысленной, белою ночью. Наступит весна. Чьи-то новые строчки набухнут опять, как апрельские почки. Набухнут и лопнут стихами зелёными — мелкими, клейкими, незавершёнными. Не уделю я внимания поросли, лёжа лениво несобранным хворостом, зная, что тоже лежать ей нетронутой осенью кучей фальшивого золота. ПОЛЬКА-РЕКВИЕМ (ПЕСЕНКА БЫКА) Утром в среду перед праздничком на машине на бортовой Колька Брагин в красной маечке вёз непоенных нас с тобой. Ты молчала, не мычала ты, хоть всё знала наверняка. Лишь со вздохами печальными поднимались твои бока. Слышал я в окно открытое песню Коли про тополя, и ногой парнокопытною в такт мелодии топал я. Жизнь считал я нескончаемой, как колечко в носу моём... Ах, каким же раздолбаем я был ещё накануне днём! Колька пыхал «беломориной», я ж завидовал не ему, а в окошко треугольное вылетающему дымку. Ты тянулась к ветру встречному, чтобы морда была сухой, чтоб слезами человечьими не позориться предо мной. Вон, за тем вот поворотиком есть завод, а на заводе — цех. Там вспороли нам животики, и... мы стали счастливей всех! И сейчас опять на воле мы, и несёмся за облака с тем дымком от «беломорины» из кабины грузовика... НА СЕНОВАЛЕ А может, завтра Бог в цветастый ситцевый платок завернёт планеты нашей чёрствый колобок. И уйдёт с тем узелком по Млечному пути, бормоча в усы седые: «Господи, прости!» А пока на сеновале, глядя сквозь проём дверной, звёзды мы с тобой считаем, сделав отдых небольшой. А через дырку в стенке лунный заинька косой молока из крынки пенку сделал золотой. На лице коровка божья не мешает мне — знаю, кто травинкой водит по моей щеке. А в лесу уже включили предрассветный птичий джаз, и соловьи заголосили будто бы в последний раз. А может, завтра Бог в цветастый ситцевый платок завернёт планеты нашей чёрствый колобок. И уйдёт с тем узелком по млечному пути, бормоча в усы седые: «Господи, прости!» А пока, забыв о смерти, мы опять рифмуем кровь и на стене тенями чертим сумасшедшую любовь. АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ЧАСТУШКИ часть вторая Отрочество Закружил над головой первый снег сороковой из заледеневших слёз ангелочков. Иль, застыв на небесах, возвращаются назад души осенью опавших листочков? Эх, вернуться бы туда, в безбородые года, в межсезоние, меж взрослым и детским! Да снегурочку слепить и навеки полюбить до весенних ручейков до апрельских… Ой, ты, мамочка моя, мало била ты меня вдоль спины и поперёк, что пониже. Дома — Лёшик, Алексей, был я Лёхой для друзей, а для Чомбы — Яном Жижкою рыжим. Как расти не по годам, он сказал однажды нам. И великая нам тайна открылась. В тот же день на чердаке бормотухой по рупь две некрещёная шпана причастилась. Прострелили «пинжачки» комсомольские значки — встал вопрос о сатисфакции быстро. Был талантливо решён Гошей-двоечником он, по зауживанью брюк медалистом. «Возрожденье» с «Целиной» вместе с «Малою землёй» мы сдавали по частям и по главам. Нас обидели опять, и дворцы культуры брать мы пошли за «Бони-М» с «Чингисханом». Там в шеренгу у стены дышит шобла с Черемы, оттопырив кулаками карманы. В центре зала вид другой — хоровод там водим свой в ритуальной пляске мы с Автобана. На полосочке ничьей — с Пересветом Челубей в ожидании душевного взлёта. Чомба встал к врагу спиной, цыкнул фиксой золотой и махаловку зачал с разворота. Мы за кухонным столом с братом квас на третье пьём. А на скамейке за окном курит Алла. А юбчоночка на ней кожи попочной тесней и кончается чуть ниже начала. Бродит квас по бутылям, корки хлебные крутя, — будет знатная на ужин окрошка! Со словами: «Стыд и срам! Дать сикухе б по губам!» — мать закрыла занавеской окошко. Краше сделал во сто крат крыши ржавые закат — на антеннах вороньё онемело. На веранде в детсаду в «тыщу», «секу» и «буру» отзвонила пирожковая мелочь. Недовольная собой мать с авоською пустой на скамейку у подъезда присела. Запоздал фургон мясной с неблокадной колбасой — взять на рыло по кило не успела. Раз-два-три-четыре-пять. Снова вышел погулять. Срок — не сорок сороков — сорок справил. Там, за Вяткою-рекой, встретил дом полуживой. Постояли вместе с ним, помолчали… Нынче мал и тесен двор. Ниже небо и забор. И короче за сараи дорожка. Но всё также за спиной слышу: «Ну-ка, марш домой!» — из забитого крест-накрест окошка… АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ЧАСТУШКИ часть первая Детство Утром первого апреля, чуть проклюнулся рассвет, моя мама пошутила — родила меня на свет. Удалась на славу шутка — хохотала вся родня! Папка с мамкою — брюнеты. Брат — брюнет. И рыжий — я. По реке плывёт больная полудохлая чехонь. На пляжу лежит блатная молодая шелупонь. Раньше плавала стерлядка офигительной длины. И купался Герцен в Вятке с Салтыковым с Щедриным. На заборе нарисован кирпича осколком круг. Я стою под этим нимбом, скрыв в улыбочке испуг. А напротив, глаз прищурив, расстегнув болонью, Чомба целится заточкой — Он сидел в колонии. На столе в «буру» играют дядьки не на щелбаны, под столом, от жён скрывая, наливают в стаканы. Пьют за Майский праздник зелье. Лишь один не пьёт вино — на щите, воткнутом в землю, толстый член Политбюро. А у Вовки — новый велик. Водит он его за руль. У его мамаши — шляпа, у отца его — «жигуль». Выхожу и я богатым из подъезда на крыльцо — всем куснуть даю по разу от горбушечки с сольцой. Мы на рельсах плющим гвозди, мы жуём тянучий вар. Мы карбид в карманах носим в пузырьках из-под лекарств. Завинтишь его, и сразу — не тяни, бросай скорей! Чтоб остались оба глаза, и все пальцы на руке. Мой отец и дядя Лёня напилися пьяные. Я уж час для них терзаю кнопочки баянные. Всё лабаю по заказу композиций парочку — с вариациями гимн да с выходом цыганочку. В настроении отличном продолжают братья пить… В параллельном мире нынче тоже повод есть налить. Мы стоим в обнимку с братом, два, уже не сорванца, молчаливы, бородаты, над могилою отца… ДРУГАЯ РЕКА Диме Новикову «Безмолвие жухлой травы Прильнувшей к камню …» (Танэда Сантока) *** Речка чернью ясною – под калиной красною. На груди калинушки – снегирь да снегирушка. Отзвучавшим баяньем замерло журчание. День на жизнь короче стал. Даже осень кончилась. Там, где было солнышко, в небе - чёрно донышко. Приползу ли, прибегу к оберегу берегу. К валуну прибрежному сяду, веки смежу я. Камнем спину с пылу я остужу бескрылую. Отдохну и побреду с головой склонённою сирою лошадкою по небу по шаткому… «Русская поэзия ещё не нашла своего высшего выражения. В ней недостаточно «различения духов». Поэты ещё хранят с райским духом и дух преисподний. Забавляются им…» (архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской)) ЧЁРНЫЙ ТАНЕЦ Ты читала Коэльо, леденцы разгрызая. Над тобою кружилась моя тень без меня. Я ж метался без тени между краем и раем, между точек и строчек, в колокольчик глядя. Там, в расколотой ноте, звон увидев хрустальный, сплюнув под ноги сизый замороженный крик, я тупыми зубами за улыбкой печальной разжевал онемевший бесполезный язык. Надо мною летает стая злых попугаев, по груди пробегает стадо пони шальных. И зелёное солнце, спелым глазом моргая, удивлённо блуждает в трёх глазницах пустых. Дождик капает алый на рубиновый полог. Я под пологом слышу поминальный там-там. Я - миндальный и звонкий. Я - холодный и полый. Я крестом из ладоней наградил себя сам. Брошу белые тени от негнущихся пальцев на припухшие веки и на губы твои и в пылу ледяного одиночного танца окунусь с головою в чёрный вальс полыньи. ЗИМНЕЕ УТРО (Николаю Рубцову) "Воланд помолчал и добавил: - А что же вы не берёте его к себе, в свет? - Он не заслужил света, он заслужил покой, - печальным голосом проговорил Левий." (М.Булгаков «Мастер и Маргарита») ****** Что-то колокол сегодня молчит. Видно, не опохмелился звонарь. В голове у звонаря-то – звонит, а по всей округе – тишь да печаль… Две вороны на ограде сидят, привлечёны золочёным крестом. На юродивого Митьку глядят, ждут, пока он в них запустит снежком. На погосте веселится щенок – он не знает про весну и про смерть – и на холмиках, забытых давно, метит пятнышками желтыми снег. Вон, летит по небесам самолёт – всех он ангелов опять распужал. И тоскуя, что никто не зовёт, на пустое небо смотрит душа. Навалило снегу столько, что в храм не дорога, а тропинка ведёт. Проберусь, перекрещусь и подам я калеке Ваньке на бутылёк. Разомкну в молитве тихой уста. Пошучу, в который раз, над собой – две свечи поставлю в разных местах, вам за здравье и за свой упокой. За деревней на востоке огни. Растопило небосвод, наконец. Из палящей над Землёй полыньи чистый с ночи окровянило снег. Превратились воробьи в снегирей. Сам собою начал колокол бить. Стало чуточку душе веселей. Вот сейчас бы мне её … отпустить. Из наконец-то вышедшей книжки песен «Чёрный танец» РУССКАЯ ПЛЯСОВАЯ («Распутинская») «Если душа сибирского мужика переполнена чувствами, то он либо начинает читать молитвы, либо плясать…» ( Рене Фюлоп-Миллер «Танцующий старец») Ну-ко, схлыньте-ко с колен, девки-пышеньки! Заалкалось поплясать старцу Гришеньке. Опостылело сидеть с блюдолизами. Эх, пойду потопочу да повзвизгиваю! Две нехилые руки да на вдохе - ввысь! Заломлю за головой да со свистом - вниз! Пол под публикой встряхну полнобрюхою дробью кованых сапог, топотухою! Ране так же до зела сапожищами отбивался "краковяк" мужичищами. Танцевался и "гопак" вместе с "барыней" всей деревней, молодыми да старыми! И скакали каблуки в пляске адовой по лицу да по груди конокрадовым, выбивая из меня плату малую - клок волос да зуб гнилой с юшкой алою... Ну, а кровушкой своей, охо-хошеньки, окропил я семь полей, три дороженьки и последнюю свою тропку скользкую, иже вывела меня, голь тобольскую. И вот ноне я могу сам не меряно пососать из жил чужих, что потеряно. Да не красненькой ужо, а голубенькой! Да из туши не костлявой, а пухленькой! Вон, сидят, пузаны, жрут щи халявные. Растянули по нужде рты слюнявые. Коли свистну - подползут, дабы сшамкал их, али баб их окрестил толстой палкою. Даже хищные орлы, выи вытянув, ждут пока из носа перст я свой выниму. Помнят то, как птицу гордую давеча как козявочку скатал я меж пальчиков. Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй! Дюже хочется, свистопляска чтобы энта не кончилась! Чтоб текла мадера речкой глыбокою, и плыла б по ней селёдка с молокою! Чтоб в хоромах гобзовалося глупому, чтоб сгорел дотла дворец у Юсупова ... Только - чу! Лукавый дух, жупел выпустив, в ухо левое шепнул: "Накось - выкуси!" НЕСТАНЦОВАННОЕ ТАНГО Это танго ... Это танго мы с тобою никогда не танцевали, и, наверное, его мы никогда и не станцуем, потому что это танго - с ненормальными словами. А прислушаться - так вовсе и на танго не похоже это танго ... В белом фраке ... В белоснежном нежном фраке на немытом грубом теле я стою перед тобою в ожидании отказа танцевать безумный танец в переполненной прихожей под чарующие звуки из неведомой гостиной в белом платье ... Голос тихий ... Голос тихий, вдруг, взорвался утвердительным ответом, и запрыгал крест нательный между двух твоих лопаток, и дешёвые обои ковырять ногтями стали отвернувшиеся к стенке нетанцующие пары это танго ... Мы взлетели ... Мы взлетели и внезапно дверь в гостиную открылась, и оттуда поступило внеземное предложенье. Но мы гордо опустились и отдали фрак и платье, и все поняли, что больше танцевать мы не желаем наше танго ... Это танго ... Это танго мы с тобою никогда не танцевали, и, наверное, его мы никогда и не станцуем, потому что это танго с ненормальными словами сочинил я от безделья, стоя до сих пор в прихожей ... |
|||||||
|
|
|
|||||