ДЕНЬ СЕДЬМОГО НОЯБРЯ – КРАСНЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ
О недавней схватке с фашистами у участкового Гениталенко остались, в целом, очень хорошие впечатления.
Во-первых, ему очень понравилось в госпитале, где за ним ухаживали, как за героем. (О том, что вместо табельного оружия в кобуре Гениталенко был шкалик, никто не узнал, кроме санитаров, которые этот шкалик и выпили).
Во-вторых, ему очень понравились санитарки, а жену пускали только раз в день и то на пол часа.

В третьих, после выписки его всячески выделяло начальство, даже хотели медалью наградить, но никак не могли выяснить какой.
Ну, а в четвертых, Гениталенко получил в служебную собственность мотоцикл ИЖ с коляской, так что, мадам Гениталенко на «Привоз» стала ездить с удобствами.
На дворовых перекурах Гениталенко стал говорить о месте подвига в жизни человека и намекать на задание, которое вскорости получит. Задание, конечно, было плодом выдумки, вернее, мечты, но мечтал он истово, так что, когда он заговаривал о возможном летальном исходе в каком-то мифическом неравном бою, по его несколько немытым щекам скатывалась, оставляя светлые полосы, «скупая мужская слеза». Более того, он сам частично поверил в свое высокое предназначение. В общем, и он сам, и, как водится, его «мягкое место» требовали приключений.
Тетя Маруся, во время всего действа занятая иголкой и ниткой, прозевала такое выдающееся событие в жизни двора. И это еще ничего! В театре она огребла выговор за злоупотребление служебным положением. Это ее очень огорчило. Тетя Рива пыталась объяснить Марусе, что такие формулировки выговора применимы только к большим начальникам, но и принадлежность к верхам Марусю не радовала. В общем, ей требовалась разрядка.
Сама тетя Рива в тот день заставила дядю Петю пойти с ней на Ланжерон, так что, великая битва прошла без ее участия. И это было обидно.
Даже дядя Петя крупно пострадал в результате фашистской агрессии, ибо, вырвавшись из-под Ривиного надзора только по приходе домой, он не сумел хлебнуть пива у любимой будки, ибо пиво выхлебали враги. И этого он им не мог простить даже много дней спустя.
Короче, среди некоторых жителей двора созрело недовольство и желание перемен. А раз среди них была тетя Маруся, то веселая жизнь в ближайшем будущем была жильцам обеспечена.
Ой, я забыл рассказать еще об одном персонаже, который мелькал в прежних рассказах и будет представлен и в этом. Помните пенсионера Герцена? Он тоже пропустил оккупацию двора, ибо… спал. А так как декабристов среди действовавших лиц не было, то и некому было его разбудить. И Герцен очень горевал. А чтоб горевать меньше, он занялся любимым делом. Каким? Сейчас расскажу. Герцен считал себя великим художником. Непризнанным, правда. Правда, с этим он мирился настолько, насколько позволяла пенсия. А пенсия позволяла покупать бумагу и краски. Так что возможности для творчества Герцену были обеспечены. Да, забыл сказать, что Герцен был портретистом. Вернее, он так себя называл. Никто не спорил. Еще бы: разозлишь спором – возьмет и нарисует! Возвращение Гениталенко из госпиталя Герцен решил отметить поясным портретом героя. И он почти его закончил, но портрет, вынесенный буквально на минуту во двор, пропал.
Маруся не знала, зачем ей сдался портрет Гениталенко, но раз вещь лежит бесхозной, то ее надо взять. Она и взяла.
Седьмого ноября, как полагается, всем работающим людям положено было идти на демонстрацию. Что поделаешь, пришлось. Тетя Рива встала в колонну своего ПТУ, а дядя Петя своей фабрики. Ох, не к добру разлучила их судьба! Хотя, сначала, по крайней мере, для дяди Пети, день начинался отлично, ибо сбор тружеников обувной фабрики назначен был неподалеку от нашего дома. Лафа! Рива где-то далеко, а пивной ларек рядом! Дядя Петя поставил у ворот выданный ему портрет Куусинена и пошел наслаждаться.
Тут тетя Маруся и свершила свое черное дело.
Попив пива, дядя Петя подхватил свой транспарант в виде портрета и пристроился в колонну, которая вскоре тронулась в сторону Пушкинской.
Участковый Гениталенко, согласно распоряжению начальства, стоя на углу Пушкинской и Жуковского, бдительно наблюдал за порядком. Вдруг он увидел нечто, поразившее в самое сердце. Демонстранты обувной фабрики, что с Канатной, среди портретов вождей несли и его портрет!
Первым желанием товарища Гениталенко было ринуться в колонну и портрет отобрать! Но… Присмотревшись, он увидел в колонне и парторга предприятия, и профорга и даже директора. И они шли себе, улыбались и совсем не негодовали по поводу присутствия Гениталенко среди вождей.
- Может так надо? – подумал Гениталенко. – Может подвиг мой дает мне право….
От одной мысли о том, на что дает право его мифический подвиг, Гениталенко чуть не запел. Он уже видел себя по меньшей мере министром. А как же? Портрет – вот он!
- О чем мечтаем, товарищ младший лейтенант? – раздался зычный голос полковника Кирпиченко за спиной.
- Отставить, товарищ полковник! – поставил на место зарвавшегося начальника райотдела Гениталенко.
Даром участковому это бы не прошло, но тут Кирпиченко увидел портрет, который несли между Косыгиным и Гагариным.
И опять, первым порывом полковника было прекратить это безобразие, а вторым…
- Виноват, товарищ Гениталенко! – зычно произнес он. – Разрешите идти?
- Разрешаю! – сурово отпустил его бывший участковый.
Колонна, между тем, повернула на Пушкинскую, а Гениталенко непроизвольно двинулся за ней. По пути он бдительно смотрел на демонстрантов и публику, но никого его портрет не удивлял. И Гениталенко еще больше уверился в том, что Родина, наконец, высоко оценила его заслуги. Решительно растолкав толпу, Гениталенко встал впереди колонны.
Подвыпивший дядя Петя, увидев Гениталенко, с портретом наперевес протолкался к нему.
- Привет, Гениталенко! – радостно поздоровался дядя Петя.
Гениталенко хотел одернуть зарвавшегося товарища, но, вспомнив о том, что герои должны быть демократичны, как товарищ Ленин, все-таки кивнул соседу. А затем попросил его вернуться в строй.
На подходе к Куликовому полю стояли демонстранты в одинаковых габардиновых плащах, которые отсеивали всех лишних. Хотели «отсеять» и Гениталенко, но, увидев портрет, вытянулись в струнку и даже попытались откозырять, приложив руки к одинаковым же кепкам.
Грянул оркестр и колонны трудящихся пошли по Куликовому полю. За какие-то три минут они прошествовали мимо трибун и… были свободны.
- Пойдем выпьем! – предложил дядя Петя.
В другие времена Гениталенко бы с восторгом принял предложение, но сейчас…
Выпить, конечно, хотелось нестерпимо, и Гениталенко вспомнил о своей демократичности.
Домой они добрались уже к вечеру. Гениталенко где-то потерял фуражку, а дядя Петя портрет. Конечно, потеря дяди Пети была более значительна. Портрет вождя он получил под расписку и знал, что за такую потерю по головке его не погладят.
Своим горем он поделился с тетей Марусей, и та обещала помочь. Помочь грозился и Гениталенко, который вещал, что их политбюро в бараний рог согнет каждого, кто посмеет покуситься на дядю Петю. Но обещания Гениталенко звучали несерьезно, ибо мадам Гениталенко тут же показала мужу, кто в их политбюро главный.
Маруся подарила дяде Пете портрет Куусинена и тот счастливый пошел домой, несмотря на то, что дома его с нетерпением ждала предельно добрая тетя Рива.
Наутро Гениталенко не помнил ничего.
Зато все помнил полковник Кирпиченко. Он, было, решил образцово разобраться с участковым, но, поразмыслив, решил не торопиться.