КУДА, КУДА, КУДА ВЫ УДАЛИЛИСЬ…?
Идея посетить оперный театр не вызревала спонтанно. Просто, в гости к моим родителям приходил главный режиссер оперного театра. Однажды, во дворе он встретился с дядей Петей. Выяснилось, что они вместе воевали. Дядя Петя очень обрадовался, а главный режиссер не очень. Не компания ему какой-то работяга. И, чтоб отделаться от дяди Пети, всучил он ему приглашение в театр на оперу «Евгений Онегин». Приглашение было рассчитано на пять человек. Кто вошел в число избранных, вы уже догадались.

Что такое опера толком никто не ведал. Правда, Гениталенко знал, что такое опер. Но предположить, что опера – это множественное от слова «опер» – не решалась даже дефективная тетя Сима. Естественно, загадкой оставалось и то, что же это такое: оперный театр? То есть, здание театра знали все, но, что там делают внутри - не ведали. Понятно было, что в русском театре играют по-русски. Ну, почти… То же, в украинском театре… Так что, к культурологическому интересу прибавилось еще и обычное любопытство.
Над входом в театр развевались плакаты. Один из них гласил: «Не пропадет ваш скорбный труд и душ…». Остальное оборвал ветер, но дядя Петя этого не заметил и предположил, что плакат посвящен каким-то сантехникам-героям.
Тетю Марусю сразу поразило, что работники гардероба были одеты в старинную офицерскую форму с золотыми галунами и шевронами.
- Товарищ офицер, примите, пожалуйста, ватник, - вежливо попросила тетя Аня. Но офицер оказался гардеробщиком и верхнюю одежду принять отказался.
- Вам в партер! – процедил он, глянув на приглашение.
- Что, прямо здесь? – обиделся дядя Петя, посещавший когда-то секцию борьбы.
После некоторой перепалки выяснилось, что партер – это места такие в театре. Тетя Рива нашла соответствующий гардероб и процедура сдачи верхней одежды завершилась благополучно. Взамен всем выдали номерки.
В фойе театра, поразившем всех роскошью стен, колонн, скульптур, проявила себя тетя Аня. Она сдержанно похвалила интерьер, давая всем понять, что уж она, Аня, и не в таких местах бывала. А для пущего эффекта сообщила, что колонны, у которых они стоят, доисторические. Никто с ней спорить не стал.
В зале все стулья, или как их… кресла, были из бархата. Маруся тут же принялась считать, сколько кресел понадобится ей на платье. К счастью, она обратила внимание на люстру, иначе, кто знает, чем бы все это кончилось. Люстра была огромной!
- Не упадет? – испугалась тетя Маруся.
- Не должна… - не совсем уверенно ответила тетя Рива, больше озабоченная пропажей дяди Пети, которого последний раз видела где-то в районе буфета. Впрочем, дядя Петя вскоре появился, благоухая неизвестным тете Риве алкогольным запахом.
Что тетя Рива? Дядя Петя и сам был поражен, когда на заказ: - Бутылку пива! – ему выдали бутылку со сплошь иностранными надписями и какой-то необычный стакан, не имевший ни единой грани.
- Наверное, бракованный! – решил дядя Петя.
Но пиво оказалось настолько хорошим, что дядя Петя простил буфету пятьдесят семь копеек, которые с него содрали, и обещал приходить еще. Более того, он даже подумал, что в данном случае искусство действительно принадлежит народу.
Из коридора пошли звонки и народ повалил в зал. Перед дядей Петей уселась какая-то некультурная дама, не захотевшая сдать, как все приличные люди, шляпу в гардероб. Более того, на шляпе имелась вуаль, которую дама откинула. Вуаль была длинной и доставала дяде Пете почти до колен.
Из под сцены высунулся до половины какой-то мужик с длинной спичкой и стал махать руками. Видно, что-то там, под сценой, случилось. Как назло, заиграла музыка, полностью заглушая мужика. От досады, он повернулся спиной к залу, но руками размахивать не перестал.
Поднялся занавес. На сцене имелось множество людей, которым, видать, было весело, ибо все они пели. Пели, правда, неаккуратно, перебивая друг друга. Наконец, всех перекричал маленький, не более полутора метра ростом, мужичонка, который, став на одно колено, запел, обращаясь к толстой, как мадам Берсон, пожилой женщине:
- Я люблю вас, Ольга!…
Толстая Ольга на эти слова не очень реагировала. Наверное, думала о пенсии. Или о другом дяденьке, тоже немолодом и тоже толстом, в которого была, кажется, влюблена худющая девица в сиреневой ночной рубашке. Во всяком случае, она пол часа сочиняла ему письмо. Или пела, что сочиняет, ибо Маруся так и не увидела, чтоб та взяла в руки авторучку.
В процессе сочинения этого самого письма дядя Петя проснулся. Недоуменно оглянувшись, он понял, что попал. Тетя Рива тоже спала, но, при этом, крепко держалась за полу его пиджака.
- Что делать? – задал себе вопрос дядя Петя.
Взгляд его упал на даму с вуалью, сидящую перед ним. Дама ела конфеты, причем, судя по многочисленности и шороху оберток, шоколадные.
- Интилихенция! – уважительно подумал дядя Петя.
Самое интересное, что тетя Маруся тоже подумала о даме…
- А когда семечками щелкаешь, то почти не слышно….
Дядя Петя, мечтавший еще о бутылочке пива, решил действовать. Ласково разжав пальцы дражайшей супруги, сжимающие его пиджак, он всунул взамен вуаль дамы и стал пробираться к выходу.
- Куда, куда, куда вы удалились…? – настиг его голос маленького подле самых портьер.
Дядя Петя позорно бежал. Уже сидя в буфете за бутылкой пива он размышлял:
- Вот ВОХР поганый! Делает вид, что поет, а сам за людьми наблюдает…
Между тем, маленькому и большому и толстому принесли пистолеты.
- Как стрельнут, а вдруг в меня? – испугалась тетя Сима.
Но стрелять они собирались друг в друга. Но что-то не получалось. Маленький уже дважды падал, собираясь умирать, а выстрела все не было. Толстый все жал и жал на курок, словно это был не старинный пистолет, а, по меньшей мере, пулемет, но безрезультатно.
- Заело! – сообразила тетя Маруся.
Наконец, выстрел все-таки раздался, и маленький принялся умирать в третий раз.
Выстрел разбудил тетю Риву, которая непроизвольно дернула рукой. А в руке была зажата вуаль, которая повлекла за собой и шляпу дамы, сидящей впереди. Дама прекратила жрать конфеты и, заорав громче тех, кто выступал с концертом, кинулась спасать свое имущество. Но не успела. Шляпа слетела с ее головы, и миру показалась небольшая лысина.
Вспомнив друга Тома Сойера, тетя Маруся пожалела, что у нее нет золотой краски.
Дама, между тем, говорила слова, которые очень отличались от тех, которые говорят в театре.
Остолбеневшая Рива выпустила вуаль, и шляпка рухнула на пол.
То ли актерам стало обидно, что их уже никто не слушает, то ли действие закончилось, но занавес опустился и зажгли свет. Все потянулись к выходу. При этом, тетя Аня мстительно наступила на шляпку визжащей дамы.
Прикончив вторую бутылку пива, дядя Петя понял, что соскучился по жене и стал пробираться в зал. Но навстречу валил народ и всячески ему препятствовал.
- Рива! Где моя Рива? – заорал Петя в тоске.
- Брось! Ты же русский мужик! – урезонил его кто-то.
Обратно шли по Пушкинской. Молчали. О чем тут говорить? Об убиенном маленьком? Но его, почему-то, жалко не было. Противный все-таки мужик. Подглядывает… Толстый тоже не вызывал добрых чувств. Убивец, все-таки. Опять же, девушке голову крутил. Только вышла замуж за приличного человека, одетого, как гардеробщик, так тут же принялся вокруг нее увиваться. Но не обломилось. Хорошая девушка. Худенькая только. Ее б подкормить. Но на зарплату гардеробщика не очень-то, наверное, пожируешь.
Так молча дошли они до дома Пушкина. Тогда улицы еще освещались, поэтому профиль поэта на стене был ясно виден.
- Твоя работа? – хотела спросить у него Маруся, но сдержалась.