Вот вам слово – человек. Такое неопределенное слово, непонятное. Какое-то, я бы даже сказала, слишком невнятное слово – че-ло-век.

А если женщина? Или мужчина? Или мальчик? Или такая большая и уверенная в себе дивчина? – тоже невнятно и в некоторых местах даже грубо, слишком необъятно и бесформенно. А определение ведь существует, чтобы определять

в женщине форму
в мужчине стать
в человеке способность любить и прощать

И надо ли в себе это поощрять? Такие разговоры ни о чем? Или лучше дать конкретный пример, в котором все будет на своем

месте

и время определено и пространство, и лица с конкретными именами и числами, в которых они путаются, забываются, теряются, расстаются, снова встречаются, конечно же, влюбляются и ненавидят еще больше, чем любят, потому что чувство это возможно только в присутствии сильной любви, но это демагогия, на самом деле все куда проще

конкретная женщина в конкретных солнцезащитных очках хлопнула конкретной дверью и ушла. неизвестно куда, но точно, что куда-то конкретно и откуда-то навсегда. то есть из пункта А в пункт Б

человек думает, что жизнь это результат (диплом об окончании N, штамп в паспорте, количество детей, адрес квартиры, письма в почтовом ящике и пр.), а жизнь – это процесс ( учеба в N, предсвадебная суета, девять месяцев беременности и сопутствующая тошнота, ремонт в квартире и написание каждого конкретного письма).

- К чему это она? – спросите вы.

К тому, что та конкретная женщина, что ушла, так и не поняла, что дело не в том, что она окажется в пункте Б, а в том, как она пройдет этот путь из пункта А.

- Не понятно, - скажете вы.

Ну да, есть немного. Но разве в этом моя вина? Когда есть только

конкретная женщина
отсутствие конкретных мужчин
и я –
человек (слово неопределенное, то есть слово не позволяющее определить
себя, я уж не говорю о форме и стати, которые могли бы свести с ума).

я не знаю Вас больше(с)

И это не разговор, когда она молчит и в зеркале отражается.
Голые ноги ее превращаются в несбывшуюся мечту, о которой я
тоже теперь молчу.

И красный рот, в котором по белым зубам проводят языком. И челки поправляют.
О чем?
Обо мне не говорят, меня любят, помнят, в меня верят, но меня не хотят.

Дело в платьях и в каблуках, дело в их длинных-длинных волосах распущенных до груди.
Дотронешься, скажут – иди!

Дело это никак не в любви, дело –
дурочкой биться об стену и думать, что все будет так, как говорили в детстве бабушки
и запрещали отцы. А я разве похожа на дурочку?

Молчание – пауза. Не говори! Я знаю, что мальчики лучше. Или просто хуже мы.
Я.
Ты.
Она.
Они.
Все мои.
Все мной любимы.

И голые ноги.
И красные рты.

- Что ты сделала? – кричал он, - что ты создала?

Только я открыла рот, он продолжил:

- Ты ничего не сделала и ничего не создала! Ты умеешь только говорить. Вот скажи, какие у тебя есть таланты? Ты умеешь рисовать? Писать? Стихи читать? Ты ничего не умеешь, - заключил он и в пространстве зеленых стен, высоких потолков и пустых столиков зависла пауза.

- Дааа, - протянула я и улыбнулось, - я, дорогой мой, не умею ничего! я в 11 классе выучила четыре строчки Цветаевой, теперь этим и живу. Не умею писать, не умею рисовать, не умею читать стихи. Я, друг мой, бездарность. Но это, слава Богу, не мешает мне красиво и верно говорить о любви.

Он снова начал кричать, спрашивая, что я сделала и что создала. А я с каким-то мазохистским удовольствием снова и снова повторяла ему, что я бездарность.

Это было вчера или позавчера. Я надела шляпу, повязала шарф, взяла под руку свою нежную подругу и повела ее слушать питерскую группу «ШамРай». Мы выпили по стопочке текиллы, на лицах наших все стало блаженно-хорошо и мы сидела никого не трогая, размышляя о вечном и иногда отводя глаза. Моя нежная подруга в меня не влюблена, а я не люблю ее, мы если и спим вместе, то только спинами друг к другу и еще, иногда, если случается, мы смотрим кино и говорим о том, что для нас важно. Вот собственно и все, что я могу сказать о своей нежной подруге. Нет, конечно, можно было бы продолжать еще и еще, потому что сердце мое, сердце молодое и пылкое, слишком велико, чтобы умещать в себе одно чувство, но это лично и это только мое.

Это было вчера или позавчера. За квадратным столом у огромного окна сидели со мной три самых красивых барышни и пили вино. Я была счастлива, нет, мне было просто очень хорошо. Поэтому я читала Есенина и Бродского, я говорила о любви, я смотрела в глаза, я готова была разорваться от чувства, переполняющего меня. Толи это те бутылки белого вина, толи это та красота, которая меня окружала, толи это была просто я, настоящая, живая, такая, какой я уже давно не была.

И вдруг мужчина стал кричать. И вдруг я ему стала отвечать, тихо, практически шепотом, улыбаясь, смеясь.

- Что ты сделала?
- Ничего!
- Кто ты?
- Я – бездарность, вот и всё.

 

 

И когда друг решил осведомиться как дела и произнес ее имя, он высказал такое удивление, будто и вовсе не знал ее и не о ней говорил и думал все это время. Лицо его было столь ошарашено таким вопросом, что друг покраснел и было подумал, что он что-то напутал. Толи не его, толи не о ней он должен был спрашивать. Друг был удивлен не меньше, чем сам герой. Он стал перебирать в памяти мгновения, уточнять у самого себя, где именно он ошибся и вдруг понял, что он сделал все правильно, а значит, дело не в нем и не в его вопросе, а в самом герое, что так умело сыграл удивление и безразличие.

После друг его часто пытался поймать хотя бы полутон, хотя бы какое-нибудь изменение в лице и голосе героя, когда речь заходила о ней. Но, увы, как не странно это было, герой больше нигде и никогда не выказывал своего особого отношения к ней, будто и не любил ее вовсе никогда, будто и не знал ее вовсе.

Я поставила себе на телефон мелодию непонимания, и все, что было на моем ноутбуке, все переписала на диски. Я думаю, что перед своим отъездом, я всё сотру, а диски спрячу. Поменяю номер телефона, а может быть и сам телефон. Куплю себе такую штучку, которую мне показывала моя подружка К., чтобы сглаживать и подкрашивать брови, а может, не буду, потому что это штучка не имеет никакого отношения ни к моему отъезду, ни к моему ноутбуку, ни к телефону, с которым я готова так безжалостно расстаться. Лучше я куплю себе белый ажурный зонтик и выходные туфли, маленький чемоданчик, шарфик и шляпку, представлю себя кем-нибудь важным и уеду. Обратный билет торжественно сожгу, пепел развею по морю и буду жить, отправляя короткие письма и открытки в любимую Россию. В моем новом жилище не будет телефонной линии, но будет стоять старый зеленый телефон с крутящимся циферблатом, и когда мне будет совсем одиноко, я буду по нему говорить. Ближе к вечеру я буду выходить на улицу и прогуливаться до рынка, там я скрупулезно буду выбирать фрукты и овощи, буду торговаться с тучным мужчиной, что разливает местное вино, и долго-долго буду выбирать, какую из газет трехдневной давности мне взять. Все это мне будет так хорошо и так спокойно, что однажды я забуду, почему я поставила себе на телефон мелодию непонимания, почему стерла всё с ноутбука, и почему уехала из своего самого любимого города. В этот день я достану лучшие свои чулки и выходные туфли, пойду на вокзал и возьму обратный билет.

26.06.08 три довольно-таки странные персоны взойдут на платформу Курского вокзала и сядут в поезд Москва – Феодосия. В 19:50 их поезд начнет набирать ход, они подвинутся к окошку, откроют бутылочку белого полусладкого вина и начнут довольно-таки странную беседу. Никто и ничто не сможет омрачить этот момент, потому что всё, что было на это способно, 26.06.08 будет где-то далеко.

Единственное, что может хоть как-то изменить состояние души нашей первой героини, это работа. Но, так как работы этой у нашей первой героине вот уже месяц как нет, можно с уверенностью говорить, что, попивая вино, она не будет мучиться никаким лишними вопросами, а будет смеяться, радоваться и радовать всех вокруг.

Вторым на нижней полке плацкарта будет сидеть герой. Что может беспокоить его? Божечки – Божечки, если автор этого описания начнет перечислять все возможные фобии нашего единственного героя, то не хватит ни места, ни времени. Да что там фобии! Сколько гнетущих душу размышлений ежедневно мучают его и он живет. Но в этот вечер, когда солнце будет светить в окна поезда, впереди будут ждать приключения и море, и солнце, и песок, скорее всего он не устоит, еще раз подумает о своем далеком возлюбленном, смахнет скупую мужскую слезу и будет рад той радости, которой так всеобъемлюще много у нашей первой героини.

Третьей и последней, будет сидеть вторая наша героиня. Ей будет весело и несомненно хорошо. То или вернее будет сказать, та, что так внезапно проникла в душу нашей героини и без всякого милосердия к чистому, юному существу мучает ее своим присутствием во всем и везде, та, что может заставить нашу вторую героиню даже сойти с этого поезда, она будет еще дальше, чем даже пункт назначения трех наших героев. А это значит, что вторая наша героиня ничего не будет думать, будет пить вино, читать своим спутникам стихи и радоваться такому простому, но в тоже время удивительному обстоятельству – своей жизни.

Герой захотел уехать.

Ему было неполных двадцать лет, высоким ростом он не отличался, но и низеньким не был, курил, выпивал, знал женщин, никогда не страдал и все время улыбался, будто лучше всех прочих понимал, в чем истина. Он никогда не унывал, но на днях решил, что ему срочно надо ехать и собрал чемодан.

В чемодане были:

Джинсы
Две рубашки
Сменные носки
Белье
и дорогие духи.

Она позвонила ему около девяти и стала напряженно выпытывать, когда он вернется. Он соврал ей:

- Я не вернусь, и больше не буду говорить Вам о своей любви.

Она повесила трубку. А он про себя подумал: «Господи, прости!».

В день блага общего
окна открою настежь,
будет вербное воскресенье
или лучше – прощенное,
чтобы всё было просто,
и Вы меня за мою любовь
могли бы простить,
а я могла бы Вам купить
букет тюльпанов
или мелких белых роз,
чтобы Вы могли
не воспринимать всё это всерьез,
а я, доверяясь общему благу,
поверила, что это всего лишь очередная блажь.
Вы бы простили мне эту глупость,
и я бы, наконец, оставила Вас.

Бездомную Вашу душу
в бездонный колодец влить.

Продайте кусочек суши,
чтоб мне себя не сгубить
в пятнадцати метрах квартиры,
где окна выходят на юг
и есть фантом пианино,
перебивающий звук

голоса Вашего в трубке,
которого тоже нет.
Продайте последние сутки,
в которых Вы скажете мне:

Хорошая, дорогая,
бездомную душу твою
в бездонный колодец завтра
я бережно перелью.

Вчера, доведя себя до состояния самого ужасного, то есть, выпив прилично, включив песенки о неразделенной любви и размышляя над казуистикой будней, я думала, что настал конец света, и делать то, что я делаю, дальше мне не хотелось, и говорить с теми, с кем я говорю, мне больше не моглось.

( Read more... ) 

я Болик
где мой Лелик?

температура 38.6
кашель
сопли
телефон молчит
и вообще я никому не нужна

Цикличность мой конек. Как плохой ученик, я из раза в раз повторяю пройденное. Как хороший учитель, оно из раза в раз повторяется. Методом бурения проникает все глубже и пробует зафиксироваться. Ан – нет, милая моя, я не такая простая, как кажется со стороны.

Она выдавила из себя sms и на sms это не получила ответа. Наверное, это обстоятельство ее обрадовало, потому sms она отправляла больше из вежливости, нежели из-за того, что ей было, что сказать. Она думала, что ей тут же начнут звонить или писать, но даже отчета не пришло, и что-то внутри нее отлегло. Она решила, что все будет хорошо.

Отчет пришел в три ночи и, скорее всего, он разбудил ее, потому что спит она крайне чутко. Она подумала, что вот-вот сейчас начнут звонить и писать, но телефон молчал, и она снова легла спать.

***
Человек, ни маленький и ни большой, ни грустный и ни веселый, человек простой три дня ждал звонка. И три долгих дня, можно сказать, изводил себя. Он очень боялся, что его неправильно поймут, обзовут как-нибудь нехорошим словам или того хуже, куда-нибудь пошлют. Он нервничал и волновался. Три долгих дня он не спал и не ел, он только боялся. С третье дня на четвертый в ночь он получил sms, и как не странно, в нем никто не заявлял ему – Идите прочь. В нем говорили, что все хорошо, только есть с чем поспорить.

Он спросил себя: «Почему же спорить не стали?». Когда же ответил на этот вопрос, он подумал, что лучше бы и вовсе не писали. Лучше бы просто промолчали.

Кто-то мог бы сказать, что ему следовало хотя бы словом «Спасибо» ответить. Но он, человек тактичный, не написал ничего. Он посчитал невозможным волновать отправителя еще и еще.

Как размышления эти меня глубоко ранят.

Невозможность в беседе с другой или случайным знакомым выразить себя, назвать и определить рождает конфликт в закрытой форме. Открытая же форма такого конфликта людей пугает и отталкивает. Мы боимся юродивых и сумасшедших, мы сторонимся тех, кто громко говорит или плачет прямо на улице, мы избегаем любого контакта, чтобы только не заразиться. Вялотекущая же форма болезни нас не пугает, на какой бы стадии она не находилась.

- Вы можете делать все, что вашей душе угодно, можете ходить на руках, громко смеяться, рассказывать о том, как в детстве вы любили вишню и вечно приходили чумазым. Ходите, смейтесь и говорите, пожалуйста! Только делайте это в дести шагах от меня, либо не удивляйтесь, что в следующий раз я с вами не поздороваюсь.

И тут, когда они, действительно, перестают с тобой здороваться оттого лишь, что ты имел слабость себя назвать и определить, выразить себя так, что ощущение это не перебить ни корицей, ни ванилью. Тут ты останавливаешься и не знаешь, как дальше тебе лучше было бы поступить – толи отречься от этого прилюдного хождения на руках и громкого смеха, толи сделать им «па» и сказать «до свидания».

Борцы за справедливость скажут, что всегда и везде нужно оставаться собой. Но не думаю, что кто-нибудь из них на вопрос «Кто ты и что ты собой являешь?» давал когда-нибудь внятный ответ, а это для меня значит, что слова их о том, что нужно, есть лишь пустые сосуды без четкого осознания, где и когда, с кем и почему можно и нельзя быть и оставаться собой. Эти крайние утверждения меня забавляют.

- Они тебя не понимают? Пошли их на хуй. Прости и забудь.

А дальше что? Дальше куда мне с моим проявлением себя в прозе или в стихах, во взгляде или в случайных словах. Это я говорю так? Или это они так меня слышат? То есть не слышат и не хотят.

Это открытая форма конфликта и внутри и снаружи меня напомнила тушу свиньи, что подвесили на крюк посреди людного двора, освежевали и разделали. Говорят, ужин был в тот вечер очень вкусный, на ужин была свежая свинина и лапша.

Мне было девять лет. Я не знаю, почему я не сошла с ума.