Глава 27
Ахмет был личностью очень примечательной, можно сказать, легендарной. Сомнительно, что кто-то помнил, как его зовут на самом деле, все его знали как Ахмета, что являлось производным от фамилии Ахметов. Возможно, он и сам уже давно забыл свое реальное имя.

Учился он трудно. Несмотря на все усилия учителей, он просидел дважды в одном и том же классе и в результате самые упертые из учителей вздохнули с облечением, когда он, все-таки каким-то чудом дотянув его до 8-го класса ушел из школы продолжать свое обучение в ПТУ.
О том, как Ахмет учился в школе можно было судить хотя бы на основании того факта, что на учете в детской комнате милиции он состоял с третьего класса.

Чему и как Ахмет учился в ПТУ никто не стремился узнать. Ахмет был известен совсем другим. Ахмет был боксером. Начал заниматься боксом он совсем недавно по инициативе той самой детской комнаты милиции. Удивительно, но именно милиционеры сочли, что «трудный мальчик» может сосредоточиться на спорте и его энергия будет направлена в созидательное русло. Как ни странно, но бокс Ахмету понравился. «Трудный мальчик» занимался остервенело, причем за какой-то год занятий стал победителем районных соревнований и занял второе место на городском чемпионате.
Ахмет несомненно занял бы и первое место, но в финале он был банальным образом дисквалифицирован за запрещенный удар ниже пояса. В результате новоявленного чемпиона уволокли с ринга в медпункт, а Ахмету досталось всего второе место. Что случилось с чемпионом после этого никому не было известно, все знали только то, что на областные соревнования чемпион поехать не смог «по состоянию здоровья», а Ахмет туда и не стремился. Надежды милиционеров на его исправление или на то, что его агрессия будет направлена в нужное русло не оправдались. И по слухам все просто ждали момента, когда Ахмета заберут в армию, до чего было еще далеко.

Дружки Ахмета спортом не занимались. Им было достаточно информировать окружающих в любом районе города о том, что они «Ахмета знают» и этого обычно было достаточно для того, чтобы любые возможные конфликты умирали в зародыше.

Он сделал глубокий вдох, но проклятая ватность ног никак не желала проходить. В какую-то секунду он тревожно оглянулся, но не увидел за спиной никого. Он остался один.

Увидеть Ахмета в школьном дворе, во дворе школы, которую Ахмет покинул прошлой весной, было шоком. Он еще раз посмотрел на скамейку как будто желая убедить себя в том, что ему показалось, что он обознался и перепутал.
Перепутать было сложно. Внешность у Ахмета была характерной. Ее можно было бы описать одним словом –«здоровый». Чего там было больше, габаритов или звериной, натуральной агрессии было неважно. Абсолютно неважно. Чем-то очень тревожным веяло от коренастой фигуры Ахмета и ощутивший это чувство обычно не занимался самокопанием и анализом. Доминировало желание оказаться подальше от этого места.
Именно это желание возникло и у него. Он еще раз оглянулся, осознавая, что выглядит маленьким и затравленным. Его спокойный и как ему казалось, уверенный тон и все поведение оказались самовнушением, фикцией.
-неужели я правда могу быть таким только с первоклассниками, мелькнула и сразу пропала мысль, сменившись значительно более практичной –а может быть убежать? Обернувшись в третий раз, он попытался оценить свои шансы на то, что успеет скрыться отсюда. Метнется назад, за угол школы, и там припустит со всей возможной скоростью, и наплевать на оставшийся под партой портфель, который возможно зальют чернилами, или сыграют им в футбол. Судьба портфеля казалась неважной и несущественной.
В какое-то мгновение он ощутил, что непроизвольно для него самого его нога напряглась и дернулась, будто отправляя напрягшееся тело в стремительный бег.
Но ноги по прежнему оставались ватными.

Он не смог бы с уверенностью сказать, сколько времени длилась томительная и тягучая пауза. Она могла длиться секунду, десять секунд. Минуту или десять минут. Он не знал. Он ощутил, как его бросило в жар и мгновение спустя лоб покрылся холодной испариной.

-чего озираесся, вкрадчиво спросил знакомый сиплый голос. –с малышней только и храбрый?

Вопрос прозвучал в фоне. Он услышал вопрос и понял его. Но вопрос мелькнул где-то на периферии сознания.

Рефлекторно напрягшаяся для бега нога все еще дрожала от напряжения, но именно этим она как-то встряхнула его и привела в чувство.
-убежать? Да легко. Я легко могу убежать. У них тут были свои дела. Я вмешался, но глупо играть в героя в такой ситуации.
Мысли его были не совсем такими. Едва ли они складывались в мозгу в конкретные предложения, скорей это были обрывки-оправдания своей слабости. Его мысли крутились вокруг чего-то важного и нужного, но никак не могли выцепить это важное из хаоса удобных и дающих хоть какую-то надежду на лучшее мыслей.
-ну убегу. Может, я и не попадусь им больше никогда. Ну или накостыляют слегка если поймают. Я же ничего не сделал. Ну толкнул немного этого первоклассника, подумаешь.

Он машинально поднял руку, поднявшуюся с трудом, будто весила несколько тонн и машинально потер щеку, которая все еще горела. Щека отозвалась радостным покалыванием и маленькие иголочки проскочили через кончики пальцев и разбежались по телу, наполнив его теплой и мягкой волной. Он вспомнил презрение в ее взгляде те слова, которые она произнесла, гордо задрав подбородок, глядя на него сверху вниз. Он вспомнил беспомощный взгляд Артема, его глаза с крупными катящимися по щекам слезами, которые мальчик даже не пытался вытереть.
-Нет, Артем, прошептал он. Тебя больше не будут отлавливать и затаскивать в школьный двор из-за того, что у тебя такие «защитнички» как я. Накостыляют? Ну пусть костыляют. Не впервой. Первый уже получил по морде от старшей сестренки. Переживем. Верно, Артем?
Он обращался к давно ушедшему со двора мальчику как если бы тот продолжал стоять рядом и с надеждой и доверчивостью смотрел на него, и слезы больше не текли по его лицу.

Он стиснул зубы и повернулся грудью к скамейке и Сиплому, стоявшему и ухмыляющемуся прямо ему в лицо.

-я не озираюсь, ответил он наконец на вопрос Сиплого. Просто осмотрелся, не смотрит ли кто. Вдруг помешают, нехорошо.
Он прилагал все свои силы к тому, чтобы его голос звучал спокойно и немножко с ленцой, пытаясь скрыть то, насколько ему было страшно. Голос предательски дрогнул и Сиплый весело заржал.

-мальчуган перепугался. Ну не пугайся. Мы справедливые. И внезапно Сиплый нахмурился. Его напускная веселость испарилась в течение секунды, сменившись выражением злой сосредоточенности. Глаза сузились и превратились в щелки, на щеках заиграли желваки.
-пойдем, побазарим? Продолжил Сиплый и схватив его за рукав, мягко, но настойчиво потянул в сторону скамейки.

Он стоял и не двигался, несмотря на натяжение рукава. Горькое чувство обреченности наполнило его и он ничего не мог с этим поделать. Парни неподалеку с интересом наблюдали за ним, Ахмет, не обращая внимания на Олесю, дернул ее за рукав, усаживая рядом, когда она попыталась подняться, тоже наблюдал за ним.
Четкого и ясного выражения лиц не было видно, вот когда он поблагодарил собственную близорукость.
Сиплый продолжал настойчиво тянуть его за рукав и в этот момент он выдохнул. В этот самый момент Олеся, усаженная рывком Ахмета на скамейку, тоже скользнула по нему взглядом. Ему показалось, что и на ее лице он прочел презрение. Презрение и равнодушие.
Щеку кольнуло еще раз и подвигал челюстями. Ощущение анестезии не проходило.
-ну и к лучшему, подумал он и стиснул зубы. Презирайте, презирайте. За что меня уважать-то ?

В это мгновение что-то сверкнуло в его мозгу и он увидел этот самый школьный двор, но не тусклый и мрачный, как сегодня, а солнечный и яркий, залитый светом в отсверкивающей зелени. И Корейца, сидящего на корточках и грызущего неизменную соломинку. И внимательно и серьезно, без улыбки, смотрящего на него своими слегка раскосыми глазами, будто ожидая чего-то.
«В голове, брат. Только в голове» прилетело откуда-то воспоминание и испарилось, не оставив даже следа.
И почему-то непонятно почему ноги перестали быть ватными. Он расправил плечи и глубоко вдохнул, расправив грудь, задержав воздух насколько можно. «Помни, главное, это дыхание».
-Помню, прошептал он в никуда.
И резко дернул рукой. Рукав вырвался из руки Сиплого со звуком рвущейся материи.

-руки. Руки убери, я сказал. –Он опять не узнал свой собственный голос. Он не знал насколько громко прозвучала эта фраза. Он только увидел, как удивленно изменилось лицо Сиплого и как привстали парни, сидящие на корточках рядом со скамейкой.
Реакцию первоклассника он не увидел, да это было и неважно.

Он смотрел на скамейку и в горле перекатывался комок. Хаотичные картинки мелькали перед его глазами тогда, когда шел с скамейке.

Боль, обида, ненависть, злость на самого себя. Он шел и его голова освобождалась от мыслей, от страха, он перестал думать о том, что будет и хотел только одного, чтобы то, что неизбежно произойдет, наконец произошло. Зубы были стиснуты настолько сильно, что казалось, их будет невозможно разжать для того, чтобы произнести хоть слово.

Сиплый остался стоять где стоял, удивленно посмотрев ему в след. Он не обратил на это ни малейшего внимания. Краешком глаза он увидел, как выражение безразличия на лице Олеси сменилось каким-то другим выражением, она даже привстала, но потом вдруг сама села обратно и опять склонила голову. Пушистые волосы вновь полностью скрыли ее лицо.
Он смотрел на Ахмета и шел. Он не видел больше ничего и ни на что не обращал внимания. Другие парни, Сиплый, самая красивая девушка школы, сидящая в каких-то метрах от него, унеслось куда-то далеко, на километры отсюда. Они просто перестали существовать.

Он шел и контролировал дыхание. Дыхание, только это было важным. Только это и контроль над непослушным телом, каждая клеточка которого кричала и молила –«Беги, беги».
Он остановился и сделал еще один выдох.
Зубы были по прежнему сжаты, но вдруг неожиданно для него самого, он произнес «ты что в девочку вцепился. Отпусти ее. А мы с тобой разберемся, поговорим».

Собственная фраза удивила и испугала его самого. –При чем тут девочка? Как мы будем разбираться? Все планы, крутившиеся у него в голове пока он шел, о том, что можно как-то уладить ситуацию словами, как-то договориться, ведь наверняка можно было как-то договориться, рухнули. Он сказал то, что сказал и уже ничего нельзя было поделать. Сказанное в конце слово «поговорим», оставленное как лазейка, как маленькая дверца для нормального исхода, не значило уже ничего и выглядело глупо и смешно.

Ахмет ухмыльнулся и встал. Ахмет был действительно большим. По росту как ни удивительно, Ахмет был немногим выше него, хотя и был ощутимо старше, по-любому не меньше 16-ти или 16-ти с половиной лет.
Ахмет потянулся и заведя пальцы в замок с видимым удовольствием хрустнул ими.
Ахмет явно наслаждался ситуацией. В воздухе повисла пауза, а может быть ему так показалось, он бы не смог поручиться.
-так поговорим или разберемся, наконец-то прозвучал вопрос. Несмотря на ленивый тон с привычным уже для слуха растягиванием гласных в вопросе ощутимо прозвучала угроза. Все вокруг этого парня дышало угрозой, она сгустилась вокруг них, а может быть, это было самовнушение, может быть, это липкий страх, разворачивающийся внутри живота, реакции всего организма, который что-то чувствовал, и это «что-то» было очень нехорошим…Кто знает.

Дыхание, только дыхание было той соломинкой, за которую он держался. Вдох, выдох. Считать удары сердца. Вдох, выдох.
-я сказал, разберемся, -удивился он, услышав свой голос и произнесенное слово. –Ведь я хотел сказать «поговорим», или все-таки «разберемся?»

-ах, разберемся, повторил Ахмет и перестал хрустеть пальцами. Толстые, похожие на сардельки пальцы сложились в здоровенные кулаки и тут он увидел в выемке между большим и указательным пальцем тот самый знак. Пять точек. Четыре в углах квадрата и одну в центре. К этому моменту он уже знал значение этого символа. У Ахмета точки были не нарисованы шариковой ручкой, скорее всего это была татуировка, а может быть рисунок, нанесенный каким-нибудь фломастером, доступный только детям обеспеченных родителей, которые могли купить своим чадам это импортное чудо у фарцовщиков.

Это было неважно. Сам вид этих точек, собранных в незамысловатую фигуру на здоровенном кулаке боксера, опять заклубил в его голове воспоминания, идущие не в хронологическом порядке, нарезка была бессистемной, но яркой и четкой. Солнце. Солнце, ярко и ровно светящее в лицо, «руби дерево, обезьяны разбегутся», «а что если не разбегутся?», «а ты молодец, парень», «ты смог, брат, ты смог», «мы не боксеры, пусть они руки берегут».

В этот момент девушка, по прежнему сидящая на скамейке, внезапно подняла голову и посмотрела на него. Она смотрела на него и он не мог понять значение ее взгляда. Но луч солнца, внезапно прорвавшийся сквозь тучи, вдруг полыхнул в ее волосах и его сердце ухнуло вниз, когда он видел ясное свечение солнца, запутавшегося в волосах.

Он посмотрел на Ахмета и ровно и спокойно выдохнув, повторил:
-разберемся. Ты правильно расслышал.

Он улыбнулся. Он улыбнулся так, как давно не улыбался, почти разучившись улыбаться вообще. Он улыбнулся, но не так, как когда-то, в той, другой жизни.
Его лицо улыбалось, все, кроме глаз. Глаза не улыбались.
Было наверное что-то в его улыбке, что-то такое, из-за чего в лице Ахмета что-то неуловимо дрогнуло. Как если бы Ахмет почти понял что-то, что-то заключалось в этой странной и непонятной улыбке, совсем непохожей на улыбку.

А солнечный ареол до сих пор светился у него перед глазами и лицо Ахмета смазалось и превратилось в серый, ничего не выражающий овал.
Из левого глаза не удержавшись, выкатилась слеза и поползла вниз по щеке, он не смахнул ее.
Сердце стучало, но стучало ровно, вдох, выдох. И даже густой клубок липкого страха затих внутри, перестав разворачивать свои щупальца, впустив внутрь абсолютную пустоту и покой.
И яркая вспышка спокойного сиреневого света наполнила окружающий мир холодным свечением.

Серый овал лица Ахмета продолжал плясать перед ним, но он перестал слышать, перестал ощущать и чувствовать. Перед ним был уже не овал, не смутный раскачивающийся силуэт, перед ним висела и медленно колыхалась на ветру изодранная и израненная газетная подшивка в бликах и отсветах сиреневого.

Ахмет ударил. Не даром он столько молотил по боксерской груше, ставя удар, с трудом запихивая свои кулаки в боксерские перчатки. Множество раз Ахмет бил на ринге, идя от победы к победе. Много раз одного сжимания этих кулаков было достаточно для того, чтобы лица окружающих бледнели, для того, чтобы ему отдавали гривенники и пятачки, выданные родителями на завтраки, много раз одного его вида было достаточно для того, чтобы все было так, как он, Ахмет, хочет.

Ахмет ударил. Ударил изо всей силы, собранной в тот момент из ненависти к этому странному и непонятному стоящему перед ним задохлику, который казалось плакал от страха, но стоял и не боялся говорить странные и неожиданные слова.

Этот удар был мощным и резким, сильный поставленный удар чемпиона. Окружающие уловили этот удар мельком, размазанным в пространстве и времени между долями секунды как неуловимое и неопредолимое движение без начала и конца.

Этот удар невозможно было парировать.

Но не для человека, которого каждый день томительного горячего и такого длинного лета тренировал Кореец. Он увидел этот удар мельком, уловил его сетчаткой глаза, но не успел удивиться. Импульсы нервной системы заученно послали приказ и тело послушно среагировало само. Этот блок, это движение было одним из самых простых, жесткий блок, предплечьем и кулаком. Кореец обучил его этому защитному движению одним из первых, объяснив, что только иногда, только после долгой-долгой практики, буквально у единиц получается выполнить этот блок так, как задумывали его создатели.
Волей случая это произошло. Это было случайностью, но на противоударе, уводя и размазывая энергию удара, который, если бы достиг своей цели, надолго бы уложил его в больницу, жестко сжатый и ободранный от тысяч ударов о простую газетную подшивку кулак вонзился в нервный узел на сгибе локтя Ахмета.

Он не видел, как изумленно и непонимающе распахнул глаза Ахмет, когда его руку пронзил миллион маленьких иголок, сделав ее полностью бесчувственной так, что она бессильно упала плетью вниз.
Он уже не видел ничего, не видел, как Ахмет замахивается второй рукой, потому что время, также пронизанное сиреневым светом одновременно спрессовалось и замедлилось вокруг него. Капли пошедшего дождя зависли в воздухе и замерли, газетная подшивка перед его лицом замерла и целую вечность его глаза ждали и отсчитывали мгновения пока легкие Ахмета выталкивали из бочкообразной груди воздух. Выдох. «Главное попасть на выдохе, только на выдохе».
Он ударил. Он спрессовал в этот удар все. Он вложил в него ненависть и страх, всю ту боль, которую не мог больше терпеть, все унижения и издевательства, выпавшие на его недолгую жизнь, убитого на его глазах котенка, ухмыляющиеся улыбки и снисходительные усмешки, залитые чернилами тетрадки и заляпанные в грязи рубашки, все то, что не мог больше носить в себе, он вложил в удар презрение в ее глазах и всю несправедливость ее слов, слезы в глазах Артема и спокойный и одобряющий взгляд Корейца.

Кулак, израненный и заживший сотни раз, залитый йодом и ободранный вновь, и защищенный плотными и каменными на ощупь мозолями, кулак, никогда не побывавший в боксерской перчатке и никогда не бивший по груше, небольшой, но сжатый так, что внутри не осталось ни миллиграмма воздуха так, что ногти больно впились в ладонь, ударил в солнечное сплетение Ахмета через миллисекунду после выдоха.

Этого удара не увидел никто.


Он вложил в этот удар все, что мог. Он уже не ощутил, как наваливается на него туша Ахмета, не почувствовал как уже занесенный удар Ахмета все-таки достает его и как кровь заливает его лицо, стекая струйками из рассеченной брови, склеивая ресницы. Они падали и падали, пока земля не подставила себя под удар. В момент, когда он коснулся земли, он уже ничего не чувствовал, как не почувствовал как большой обломок камня хрустит у него под ребром. Или это хрустело ребро?

Он отключился.