Специалист · по

...и решительно не знаю, как кончить.

Рабочий вариант: «и было всем счастье». Рабочий вариант несколько раз подвергался нападениям Большой Наебки, но продолжает нести свою ношу.

...деньги кончились где-то в двадцать два сорок пять. Именно тогда я доплатил последние сто рублей, прибавив их к виртуальным четыремстам тридцати восьми на карточке «Шоколадницы». Проесть последние деньги — это позиция. И принцип.

Предпоследние деньги ушли на бензин. Это скрытая мечта и какой-то там (явно не эдипов, хотя Фрейд его знает) комплекс. Комплект комплексов. Комплексам комплимент. Московский строительный комплекс. Стоп.

Что-то еще было.

Было еще что-то, о чем я не имею права, но обязан написать. Я просто обязан это описать. Я обязался вставить эту сцену в какую-нибудь свою книгу, почему-то как Сомерсет Моэм. У меня он (почему-то) ассоциируется с ценителями и понимателями женщин едва не больше Бальзака, видимо, слишком уж запал в душу «The Lunch». Рыбак рыбака. Там тоже про еду и последние деньги.

Женщина.

Бедные писатели: их удел — нарушать абсолютную тайну «между», пытаясь не показать даже, — доказать миру его красоту.

Я — писатель? Молчание — знак.

Я все еще не знаю, как начать и чем кончить. Удел творца — попытка. Судьба попытки — банальность.

Творец-писатель должен быть упрямым в попытках. И это — мой зеленый свет и главный козырь: я упрям как... Как сперматозоид. Именно так: в этой аналогии заключается весь объем усмешки над собой, болезненного юмора и жизненной правды. И, разумеется, шанса на успех. И — силы упрямства. И, между прочим, степени понимания субъектом происходящего. Жизнь есть движение.

...Я в затруднении: дать снимок сцены, как фотографирует мой брат, или рассказать прелюдию, как это бывает в кино (и что кое-кто считает главной разницей между shot и movie). Хорошая фотография — как фильм: с развитием сюжета. Скрытым движением. Так фотографирует мой брат. Потому прелюдии — быть.

Началось все когда-то. Жили да били, били до боли. И, верно, почти не тужили.

Она ставит машину согласно простому правилу: три шага до нужной двери.
Я ставлю машину согласно правилу начинающего: возможной остановки. В условиях столицы она подвозит меня до моих колес едва не километр. Я путаю слова, рули и двери. И роли. Мы рассаживаемся по кабинам.

И здесь начинается то первое, о чем я обязан написать. Пространство неопределенности. «Может быть, я смогу доехать до тебя». Когда-нибудь я смогу. Она скрывается, наизусть назвав пару страниц атласа и пяток поворотов. Стартую: извилины туннелей, габаритные и противотуманные не рассеивают туман в голове. Только выехав из центра, понимаю, что интуитивно еду по ее следам. Но важно, конечно, не это. (Мой грех: детали; впрочем, по мне, текст, как и фото, должен быть фактурным).
Автомобиль: квинт-эссенция неопределенности, единственное определяющее безответственной свободы. Я могу попасть в пробку (и попаду), я могу попасть на милиционера (и попаду), со мной вообще может произойти любое. При этом я, конечно, доеду. Я еду.
Я, разумеется, пропускаю последний поворот и проезжаю лишние десять километров. С горя заправляюсь (времени уже не жаль) и цепенею возле фасада. «Ты где? Я уже давно доехала и даже заправилась. И я сплю».
Я тоже доехал и даже заправился. Я горд собой и ненавижу свою автомобильную неуклюжесть.

Набираю названный код, уверенно прохожу мимо консьержа, после лифта путаюсь, как водится, в переулках лестничной клетки.
Дверь, как здесь принято, открыта. Темно. Вера в реальность событий уступает место лаконичной констатации.

Наощупь нахожу обещанный «диванчик» и, не раздеваясь, сворачиваюсь на нем клубком. Уже потом она раз несколько сложит и разложит его перед моим носом, но у меня это совершенно не выйдет. Это — потом. Я тихонько ворочаюсь, понимая, что не усну. Перед глазами в психоделических переливах плывут фигуры женщин и дорога. Я не могу остановиться: все плывет. Я проехал километров сто пятьдесят, и сознание не переключается на пеший ход. Окно открыто, и звук проспекта пишет картину разума соответствующей палитрой.

Жизнь — дорога

Проходит отведенная ей пара-тройка часов: пора в аэропорт. Встречать.
Внимание: фары и ремень. Здесь начинается отрезок текста, ради которого был написан и прочитан весь предыдущий.
Светает. В небе встает облачный кулак: «Я вам покажу!..» И оно показывает. Розовый восход красит город.
Невнятно бормочет будильник ее сотового. Через сонный промежуток телефон начинает звонить: прилетели.
Смутно понимая, что мне надо разбудить ее, пытаюсь дотянуться взглядом.
Она в розовых чулках. Но этого не может быть. Этого не может быть: я никогда не видел ее в чулках, если я что-то понимаю в женской одежде и в человеческом сне.
Мигом позже вижу розовые перчатки и, наконец, сознаю: она вся стала розовокожей, как представитель неизвестной расы.
Тут же — вспышкой «Golden Eye» Яна Флеминга. (Я болен кинематографом похлеще мечтателей Бертолуччи). Но те золотые девы были мертвы смертью статуй, моя же медная всадница совершенно жива: я слышу ее дыхание.
...Не успеваю закрыться веками от дерзкой — слишком дерзкой для меня картины.
И уже понимаю, что смогу верно написать ее только через несколько поколений.
Мне видно ее спину, небрежно прикрытую одеялом. Тоже залитую восходом.
Ее распластанная поза (она будто бросила себя в сон) дышит уверенностью естественной грации. Есть такие, которые, даже спя свои редкие пару часов, лежат идеальной моделью. Неизвестно, врожденное ли это свойство или приобретаемое. Может быть, мы все — во сне — идеальные модели и лучшие актеры.

Шатаясь в трепете, сажусь на ореховый край постели.
Кончиками пальцев провожу по коже.
«Тебе пора — мы проспали самолет»
«Вот и от тебя практическая польза: сама бы не проснулась. Ты чего не спал? Диван?.. Ложись здесь. Без одежды. Полотенце там»
Дальше был только запах. А она исчезла.

И вернулась.

PS

Местоположение:	Кржижановского
Настроение:	confused
Музыка:	Nino Katamadze - Beauty