Рассказ


В А Л Е Н Т И Н А




1

Здравствуй, миленький! Я вторые сутки уже не мыта и почти не причесываюсь. За окошком все время степь и лесостепь, скучно. Попутчиков пока двое и одна верхняя полка свободна. В Барабинске, должно быть, сядет кто-нибудь. Про этот Барабинск я знаю две вещи. Первая - это что после Барабинска станет меньше пыли, так проводник сказал; а вторая - вот: мне один человек рассказывал, что у него на родине, в каком-то маленьком городке стоит памятник какой-то местной знаменитости - писателю, что ли - и на постаменте сзади нацарапано: «Если хочешь стать таким крутым - приезжай в Барабинск!» Чего только от скуки не вспомнишь.
Не думай, пожалуйста, что я уехала от тебя - вовсе не от тебя, а от наших с тобой обстоятельств, да и то на время. Ты сам знаешь, что иногда нужно-посмотреть-на-себя-со-стороны и все такое. Командировка эта никому не нужна, кроме меня, и делать мне там, куда я еду, нечего - видишь, я признаю, что ты прав. Просто, пока мы вместе, твоя гипнотическая личность, любимый, мешает мне трезво на тебя смотреть. А теперь я вижу из своего все более далекого далека нас обоих - тебя и меня, и многое мне понятнее.
Попутчики возят с собой в маленьких баночках соль и сахар, а я нет. Ты бы непременно взял с собой соль и сахар, ты любишь путешествовать с комфортом. Ненавижу маленькие баночки! И крышечки!
Яблоки на станциях - по рублю ведро. На обратном пути куплю, если не самолетом полечу.
Мне тяжело писать тебе письмо - я не писала уже давно, потому что мы давно не расставались. Все же я скучаю; позвоню сразу же, как приеду на место, а это будет уже завтра утром. Письмо дойдет позже, но это все равно.
Несмотря на все проблемы, думай немного обо мне, и не все плохое.

Люблю, целую, Валентина.




2

Здравствуй, Зоечка! Звонить я тебе не буду - все же решила, что это дорого; зато вот письмо пишу. Давно не писала тебе писем - чуть ли не с пионерлагеря. Я еще в поезде; взяла с собой «Пармскую обитель», но жарко, и я все время теряю нить, приходится начинать сначала. Видела тебя во сне, и Вову твоего, но он во сне уже большой, ходит и разговаривает.
Перед моим отъездом мы почти неделю не виделись, так что рассказываю вкратце про свои дела. Значит, командировка моя примерно по двадцать третье число - только если вдруг Георгий тебе позвонит, ты ему этого не говори, потому что он этого не знает. Может, я задержусь, и даже наверняка, но если бы я сразу об этом сказала, он рассердился бы - но ты же его знаешь, нечего рассказывать.
Перед отъездом у меня с Георгием было плохо - хуже некуда. Помнишь, когда мы с тобой ходили мороженое есть, я сказала, что мы с ним, возможно, распишемся, Так вот, подробности позже, но сейчас об этом не может быть и речи, и я даже не знаю, удастся ли нам сохранить наши отношения - по крайней мере, в прежнем виде. Когда он развелся с этой сукой - извини, слова другого не могу подобрать - я подумала, что разницы нету, распишемся мы или нет, раз уж все равно мы вместе живем. Теперь он дважды заговаривал о том, что ему нужна другая мастерская - не подвал, а лучше уже квартира, чтобы там же и жить. Я говорю - а как же запах краски, это же невозможно, а он - ничего, я привык. Спрашиваю - а как же я? Ты, говорит, можешь здесь оставаться. Боюсь спросить что-то не то, боюсь не так посмотреть; слово лишнее - и он замыкается, уходит в себя, а то и вовсе из дому уходит. Иногда мне кажется, что уже не люблю его, или что уже меньше люблю. Ты мне все время говоришь, что связываться с этой богемой - смерти подобно, и мама то же самое говорит, но что же делать, Зоечка, сестреночка, если мне так везет.
Ладно, не будем о грустном. Лето все-таки, и командировка моя - вроде отпуска. Хочу обдумать все и решить, и еще побыть одна - поэтому постараюсь задержаться.
Со мной в купе едет забавная пара - обоим за пятьдесят, или даже под шестьдесят, и они так интересно разговаривают. Она ему говорит: «Чего ты на меня реагируешь? Ты отдыхать поехал или на меня реагировать?» А он ей: «Но я же с тобой отдыхать-то поехал.»
Я уступила им свою нижнюю полку - по-прежнему люблю ездить наверху. Помнишь, как мы, с папой еще, все ездили в Алушту? Мы лежали на верхних полках и смотрели в первый раз в жизни на широченную Волгу. Тебе было семь лет - потому что мне было четыре с половиной, я умела их на пальцах показывать, с применением второй руки, это я точно помню.
На второй полке будет сегодня спать мужчина; пока он внизу сидит, и я сверху вижу, что он ничего сеебе. Видишь, какая я легкомысленная.
Зоечка, зайдешь к маме - не заводись по пустякам; ну, ты сама знаешь. И про Георгия не говори; он в последнее время у нее - больное место. Она мало того, что просто его не любит, так еще ругается, что он на мне не женится. Казалось бы, радоваться должна, раз он ей так не нравится.
Зоечка, я еще тебе напишу. Отвечать не надо - адреса еще нету, да я и приеду раньше, чем ты соберешься ответить.
Целую тебя, мужа, сына.
Твоя Валентина.







3

Вронский, дурак, познакомился с Анной Карениной в поезде. Сейчас на верхней полке лежит женщина по имени Валентина. От двадцати восьми до тридцати двух, русоволосая, стриженая; насколько можно снизу разглядеть, спортивного сложения, похожа почему-то на лыжницу, хотя лето и откуда такие мысли... Лежит на животе, дышит ртом и книжку свою не читает. Болтает ногами в белых носках. Совсем - совсем чужая женщина, независимая. Я могу ей понравиться - хотя до сих пор не знаю, существуют ли в природе женщины, которым я могу нравиться. Некоторые, правда, на меня смотрят, но что это значит - кто их разберет. Как звали Вронского - не помню. Сережей что ли, или Володей. Может, нормальный был мужик. Валентина... Нормальная женщина. Господи, как я устал от истерик. Даже поезду рад на этот раз, хоть здесь ни поесть по-человечески, ни помыться, и еще эта чертова верхняя полка, меня укачивает. Впрочем, была бы нижняя - пришлось бы ее уступать женщинам и детям. Ненавижу женщин и детей! Особенно женщин. И детей. И стариков.
У Валентины, должно быть, серые глаза. Пишет что-то. Ненормальная женщина - на верхней полке, на ходу что-то пишет. Студентка-заочница?.. Ненавижу заочниц. Дневное отделение еще носит коротенькие юбочки, еще чего-то хочет, а у этих вечная усталость в глазах; поставьте ей зачет, а то у нее дети... Гриша Судаков спит с заочницами. Возит на дачу к себе и там с ними спит.
Нет, она не заочница, потому что она мне нравится. Пишет и грустно улыбается; один локоть соскальзывает с казенной подушки, пишущая рука трясется вместе с полкой, вместе со всеми нами, бедными. Полезу-ка я сам на свою верхнюю полку, пусть меня окончательно укачает.



4


- Нина, у нас полотенце свое?
- Дяденькино.
- Нет, Нина, у нас полотенце свое е с т ь ?
- Да.
- Где?
- Вот.
- Это ихнее.
- А наше где?
- Кто его брал?
- Я.
- Ну и где оно?
- Вот я тебя и спрашиваю - где оно?..
..............................................................................................................................................................
- Нина, какая это станция?
- Не знаю.
- Нина, может надо выйти, что-то купить?
- Поезд уйдет. Мы давно уже стоим.
- А где эти?
- Какие?
- Эти.
- Я не вижу, что ты показываешь; вообще, я петли считаю, а из-за тебя я их не считаю.
- Соседи наши где?
- На берегу. В смысле, на суше. На станции, на перроне. Вон, я ее в окно вижу.
- Не худенькая девушка, но в джинсах ей хорошо. В смысле, приятно посмотреть.
- Да, интеллигентная женщина, хоть молодая. Вот сосед тоже идет, и посмотри - подъехал к
ней. Я уже видела, как он смотрел на нее. Ты видел? Я видела. Он на нее уже смотрел.
А она ему уже смеется. Я же вижу, когда мужчина просто так, а когда подъезжает. Я тоже
люблю бородатых.
- Я знаю.
- Да, если бы тебе с бородой было хорошо, ты бы у меня, как миленький ходил с бородой.
- Ты белобрысый, и борода растет белобрысая, так зачем оно тебе надо. А у него борода вон
черная.
- Не черная.
- Ну, темная. Но она темная, и ему хорошо. А тебе борода плохо.
- В бороде крошки застревают.
- Кто тебе сказал?
- Конечно, застревают.
- И он хотя в очках, ему идет. Мужчинам многим в очках хорошо...



5


Только что я поцеловал ее в тамбуре. Дурак. Зачем мне это нужно. Теперь она со своей полки - руку протяни - смотрит на меня, и в темноте я это вижу, или не вижу, но все равно, она на меня смотрит. Смеется надо мной или ждет продолжения? Весь день мы болтали, на всех станциях выходили погулять. Оказывается она занимается водоочисткой. И мы выходим на одной станции, только мне туда - навсегда, а ей - на несколько дней, в командировку. Какая она спортивная; ширрокая кость, скулы восточные. Глаза не серые, а светло-зеленые. Я рядом с ней дохляк - как здорово она запрыгивает на полку, будто белка. Курила она, не затягиваясь, для красоты или компании - это меня вдохновило; подумал, что ей приятно стоять со мной в тамбуре за совместным занятием. И я поцеловал ее - впечатлений никаких, поцеловал и все. Подумает, что я несерьезный человек. И правда - после этого кошмара, после истерик, слез, после развода, после всего вообще, что можно себе представить...
Про Леночку боюсь думать; все, не думать, не думать, не думать. Маленькая девочка, была моей дочкой некоторое время - формально, по документам, не более того... Боже мой, не прошло и четырех месяцев, а я привык думать о ней как о чужом ребенке. С отцом, с матерью ей будет хорошо. Разрешение на усыновление... удочерение... разрешение. Плакать-то зачем. Обман - обычное дело; вроде как в трамвае кошелек вытащили. Девочкин папа развелся со своей предыдущей, я свободен, счастливая семья воссоединяется.
Валентина не спит. Думает ли она обо мне сейчас? Думает ли обо мне Леночка - если она умеет думать?
После всего этого я целую в тамбуре малознакомую женщину - но меня обокрали, и я не кредитоспособен.






6


Здравствуй, Зоечка! Вот я уже и на месте, Погода испортилась, но это и к лучшему - надо же когда-то и работать.
Зоечка, в поезде я познакомилась с Васей. Преподаватель в местном университете, разведен, очень перспективен, по-моему - так и ищет, к кому бы прислониться. С ним я чувствую себя другим человеком - не надо заискивать, в глаза заглядывать, чего-то выпрашивать; мне это так надоело за последнее время. Может, я сделаю красивый жест и отправлю своего художника по известному адресу.
Вася водит меня в оперетту - вчера водил и сегодня обещал. У них тут на гастролях чья-то, я не помню, оперетта, даже неплохая. Еще мы гуляем; ни до чего серьезного пока не дошло - робкий, может быть; или серьезно относится. Короче, о развитии событий сообщу. Маме привет, и твоим всем.
Целую, Валентина.






7



Ничего не смог. Пришел к ней в гостиницу, обоим понятно было, зачем. Ничего не смог. Она сама застегивала мне рубашку - у меня руки тряслись.
Не хочу ничего. Ненавижу эту женщину. Нет, она мне нравится. Старалась не обидеть, просила позвонить. Была разочарована.
Все время думаю о Леночке. Гуляя с Валентиной, смотрю на ее живот. Вдруг и она беременна? Иначе откуда бы такая готовность опередить события?.. Поэтому она и едет в другой город, якобы в командировку, ищет такого идиота, как я, чтобы впрячь его в свою семейную телегу, а при случае выбросить за ненадобностью, и мало того, что бросить - объявить ему, что он давным-давно обманут, еще до первой встречи.
Господи, это что же со мной? Помутнение в голове. Конечно, такого не может быть. Да и с виду она совсем не такая - Валентина. Курит. Беременная бы не курила, должно быть.
Нет, ну невозможно же такое совпадение. А даже если бы и так - по большому счету, какая разница, чей ребенок? Леночку я любил, и сейчас я люблю ее. Иногда, засыпая, я ощущаю ее в сложенных на груди руках - хотя она бы не поместилась в них, даже новорожденная. Мне кажется, что я мало любил ее, и если бы я любил ее достаточно, она не оказалась бы чужой; так и была бы моей всегда.
Валентина, возможно, тоже беременна, но пока еще может это скрыть. Но мешки под глазами, и желтоватый цвет лица - обычно для нее, конечно же, не характерный: она выглядит такой здоровой... Чем дальше, тем больше убеждаюсь, что она хочет обмануть меня. Позволить ей или не позволить?..
8



...Спасибо за письмо - к счастью, в гостинице его не потеряли. Но то, что ты мне предлагаешь, кажется, больше меня не интересует. Прости, Георгий, объяснять я не буду, ты всегда понимал меня лучше, чем я сама. Думаю, что дома тебя уже не застану, тем более, что командировка моя затягивается, как минимум, числа до первого...




9


Мы уже неделю просыпаемся в одной комнате. Я бы хотел не выпускать ее из рук, но к утру она, продолжая спать, переползает из моих объятий на диван - говорит, что во сне я брыкаюсь и ворочаюсь. «Ты нервный,» - говорит она. У нее мягкая треугольная грудь. Невозможно совместить, уложить в голове нельзя - от нее исходит спокойствие, но она нафарширована обманом. Умиротворяет, как белая медведица из мультфильма - и предает. Надо любить, должно быть, а я хочу в нее убежать. Я уже не могу обходиться без Валентины и испытываю к ней неприязнь именно поэтому. Она почему-то не хочет переезжать из гостиницы ко мне. Странно - ей бы следовало сесть мне на шею как можно скорее. Я женюсь на ней, конечно. Она станет жить у меня, все пропахнет ее запахами, это будет одновременно раздражать меня - и умилять. Она не понимает моего внутреннего закона; слепая белая медведица, она ходит по краю бездны, сама об этом не зная - еще одно слово, беспечно брошенное, и еще раз взъерошить мне волосы - вот так, как сейчас... Еще она может почесать мне ухо ногой - широкой своей ступней с короткими негибкими пальцами. И я готов убить ее за эту фамильярность, тяну уже руку за пустой с вечера винной бутылкой. Пошлость какая - «убил сожительницу бутылкой»...



10


Зоечка, дорогая моя! Здорова ли ты, что маленький, что вообще все? Я снова задерживаюсь, и, кажется, уже надолго. Звонила на работу, просила пока не ждать. Ты знаешь, как у нас с этим, да еще летом.
Вася сделал мне официальное предложение, и теперь он нервный и раздражительный. Любой мужчина на его месте так бы себя вел. Что же, никто его за язык не тянул. Маме он понравится, тебе - с оговорками - тоже, так что здесь все в порядке. Беспокоит меня не это. Даже не могу сказать, что именно - но очень нехорошее чувство. Ты, я знаю, будешь меня ругать или смеяться, однако я чувствую надвигающуюся опасность. Казалось бы, радоваться надо, что все так складывается, а я боюсь чего-то - внезапной гибели, может быть. Конечно, Зоечка, типун мне на язык и все такое...




11


Я в последний раз вышел в гостиничный коридор, остановился у окна. Хотелось сесть на широкий подоконник, и я сел, пытаясь при этом повернуться лицом к стеклу. Получилось боком - как наездница в дамском седле. Я прижал к стеклу сперва руку, потом лоб. Сплющил нос, губы... За мной никто не гнался. Дежурная по этажу спала.
Я не знал, что мне делать - как и вчера, и год назад...
Был, говорят, случай. Работал мужик кассиром в банке - деньги считал целыми днями. Считал, считал - двадцать лет работал. А в один прекрасный день проснулся, взял топор и поубивал всю семью - жену, детей...
Я хочу убить себя - и никогда не убью. Должно быть, поубивать всех своих - это способ совершить самоубийство и потом до конца дней чувствовать себя мертвым, несмотря ни на что.
Валентина спала в своем номере. Я подумал, что не стану убивать ее. Хотя она, должно быть, беременна от неизвестно кого, хоть она окрутила меня, обвела вокруг пальца, и всегда уже теперь будет меня обманывать, как женщины всегда делают.
Еще раз вдохнув и выдохнув, я вернулся к своей женщине, сел на пол возле кровати и положил руку на ее теплый бок. Скоро не будет меня и ее, а будем мы вместе. Я не смогу думать о ней «она» или «Валентина», а буду только мгновенно представлять себе ее лицо. Она перестанет раздражать меня - как не может раздражать хлеб или необходимость утром вставать, а вечером ложиться. Вот еще один способ себя убить - перестать быть одиноким.
На столике у кровати белел листок - ее письмо к сестре. Говорила, что не успела дописать сегодня. Я взял письмо, пошел в ванную и прочел. Потом положил его на место, разделся и лег рядом с Валентиной.