Совсем новый рассказ. Буду благодарна за обнаруженные опечатки и другие замечания.


ДАТА СМЕРТИ

Вы, возможно, не знаете, что у меня есть одно интересное свойство, небольшая особенность. Я могу в точности назвать дату смерти любого из известных мне людей.
Да черт его знает, почему. Смотрю просто на человека и вдруг спрашиваю себя – ага, а когда вот этот вот умрет? И сам собою в голове всплывает ответ. Такое у меня лет с пятнадцати.
Конечно, я никогда не спрашивал про близких. Просто не хочу этого знать. На самом деле-то я знаю, просто не даю знанию выйти на поверхность.
От этого с близкими еще тяжелее. С ними и без того очень трудно, потому что нельзя близкого человека не ранить, если он рядом – а ранить тоже нельзя. Ссориться с тем, кого любишь – это как драться двоим в одноместном гробу; и не размахнешься как следует, и каждый твой удар есть удар по тебе же.
Впервые это случилось так. Со мной в классе училась одна девочка, Вероника. Она мне нравилась, и мы дружили. Не знаю, может быть, и я ей нравился, но как именно и до какой степени, я тогда не понимал; а она мне нравилась именно так, да к тому же очень. Я ходил к ней домой, мама ее меня любила. Нравилась мне, повторяю, Вероника, но говорить с ней я не умел, наедине робел, и мама, как ни странно, здорово выручала. По правде говоря, с мамой мне было даже интереснее. По моим пятнадцатилетним представлениям, она была глубокой старухой, лет что-то около сорока трех или даже сорока пяти. Она была толстая, с красивым лицом и очень красивым высоким голосом – голос у них с Вероникой был один на двоих, и я всегда путал их по телефону. Еще мама Вероники курила, и носила шали с кистями, и по стенкам у них были развешаны картины маслом, маленькие такие, и карандашный портрет этой самой мамы, большой, в раме. Звали Вероникину маму Наташей, что было для меня удивительно – всех остальных мам, которых я знал, звали по имени-отчеству. Наташа казалась мне легкомысленной. У нее не было отчества, она охотно болтала со мной и несколько раз даже просила совета – представляешь, говорила она, осталось два рубля. Как ты думаешь, чего нам лучше купить? Оставить на сигареты, а на остальные что-то к чаю? Или лучше пельмени? Я изо всех сил напрягал мозги, но в самом деле не знал, что ей посоветовать, и в конце концов она просила Веронику купить на все деньги конфеты «Метелица», дорогие и очень вкусные.
Однажды в субботу по дороге из школы Вероника сказала:
- Хочешь, приходи ко мне ночевать. Мамы не будет. Она поедет на два дня в деревню на похороны.
Я согласился, как же я мог не согласиться. В десять вечера я был у нее дома и очень удивился, застав там Наташу. Она стояла в прихожей уже в плаще и черной кружевной косынке.
- Не переворачивайте все вверх дном, - сказала она нам, - Ешьте котлеты. Ешьте сливы. Дверь не забудьте запереть.
Наташа не казалась печальной, хоть и ехала на похороны. Оказалось, она знала о том, что я буду у них ночевать. Своим-то родителям я наврал, что ночую у приятеля, у которого нет телефона. А теперь то, что обещало быть приключением, стало чем-то другим, чему я не знал названия. Странно, но осведомленность Вероникиной мамы меня даже обрадовала. Она как бы лишила меня возможности делать то, что я боялся сделать, но вроде бы должен был – иначе зачем я сюда пришел.
Мы ели котлеты и сливы. Слив оказалось несколько ведер, кто-то откуда-то их привез. Мы ели сливы, потом стали толочь их в ступке, а потом бросать с балкона. Их было очень много, и нас ужасно веселила возможность придумывать сливам все новое применение. Мы очень много смеялись. Нас смешило буквально все. Не помню, чтобы когда-нибудь еще мне было так весело.
Вероника играла мне на старом пианино – не старинном, а именно старом, оно называлось «Беларусь» или как-то так. Играла она «К Элизе» и полонез Огинского, разумеется, а я сидел рядом на стуле и слушал. Было два часа ночи, соседи стали стучать в стенку, и Вероника перестала играть. Мы сели на диван и стали смотреть фотографии и всякие другие картинки, которые лежали между страницами альбома, не приклеенные, а просто так. Потом мы уснули – Вероника прямо на диване, а я, когда увидел, что она спит, пошел в другую комнату и уснул там на кушетке. На кровать Вероникиной мамы ложиться я не решился, и когда сам спросил себя, почему, сам же себе и ответил – потому что она скоро умрет.
На следующий день мы проснулись поздно. Когда я встал, Вероника была на кухне.
- Есть хочешь? – спросила она.
- Не знаю. Вроде, нет, - ответил я.
Все же я не выспался, и голова у меня немного болела. Хотелось домой.
- Я пойду, наверное, - сказал я Веронике, - надо на завтра английский делать.
- Давай вместе сделаем, - предложила она.
- Нет, у меня тетради дома.
Больше она не удерживала меня, и я ушел.
После этого я видел Наташу еще несколько раз и всякий раз вспоминал о том, что она скоро умрет. Однажды даже видел сон об этом – большой зал, блестящий паркет, на стене – карандашный портрет Наташи, я один стою посреди зала и знаю, что она умерла.
Я ночевал у Вероники осенью, а весной, в середине апреля, у Наташи случился инфаркт. Несколько дней она пролежала в реанимации, а потом что-то еще с ней случилось, и она умерла. Веронику все жалели, несколько подруг ночевали у нее, вместе или по очереди. Потом были похороны, их организовывал кто-то с Наташиной работы. Приехала из деревни Вероникина тетка, учительница, и жила у нее дома. Потом за Вероникой приехал отец, которого она не видела с детсадовского возраста, красивый мужчина нерусской наружности. Оказалось, что Вероника наполовину женщина востока – я раньше однажды обратил внимание на ее трудное отчество, оно было написано в классном журнале, и я его даже не запомнил. Этот отец увез Веронику в Самарканд. Оттуда она написала мне несколько писем, но я ни разу не ответил. Я не любил писать письма, не умел, и до сих пор не умею. А Вероникины письма не были похожи на нее. Их будто писал другой человек, только почерк был ее, я его помнил – в школе мы сидели рядом почти на всех уроках. Слова были все чужие, не на что там было отвечать.
Потом я однажды встретил на лестнице старуху соседку и подумал – она умрет скоро, возможно, даже сегодня. На следующее утро я услышал, проснувшись, как во дворе моя мать разговаривает со своей приятельницей Тамарой из соседнего подъезда – ну да, старая, скоропостижно, да, лето, похороны желательно поскорей…
Я никак не могу этому помешать. Просто занятное свойство, это не страшно; просто информация. Все равно что в регистратуре работать или в архиве. Я ни разу не ошибался. Я ни разу не пытался сказать кому-то, что знаю о его скорой смерти. Вам? Пожалуйста. Это еще когда будет, вы все равно забудете. Ну, вот, вы умрете в две тысячи сорок первом году, шестнадцатого ноября. Я знаю, что вы не запомните, все забывают. Ну да, запишете на бумажке, а бумажку потеряете.
Вероника потом уехала за границу. Ее отец женился на еврейке, и они все уехали, так говорили. Не знаю, что с ней сейчас.
Я никуда не уехал - ничего, живу. Работаю в магазине. Мы торгуем турецкой кафельной плиткой. Женился, развелся. Детей? Нет. Но я молодой еще – наверное, женюсь снова. Мне легко знакомиться с девушками. Я всегда им рассказываю, что у меня есть одна очень интересная особенность…