Очень удивилась, что здесь нет этого рассказа. Мне-то казалось, что давно есть. Рассказ простой. Самой мне очень нравится. Называется




УРОД

Ну, главную мою особенность вы уже разглядели, я думаю. Вы глаза не отводите, не надо – вы вот только сейчас на меня смотрите, а я эту рожу каждый раз в зеркале вижу. Привык, конечно, насколько это возможно. Я такой урод, что меня даже не дразнят. Просто говорят – «тот урод», и сразу ясно, о ком речь. В лифте со мной никто не хочет ехать, «который час?» на улице не спрашивают. С девушками… Мне двадцать восемь лет. Порядочные девушки на меня не смотрят, непорядочные тоже. Женщины в годах жалеют, но тоже не смотрят, так вот голову поворачивают. Пьяные женщины при виде меня трезвеют, и с ними тоже ничего не получается. Остаются еще те, которые за деньги, и хотя из них некоторые тоже на меня не смотрят и за любые деньги отказываются смотреть, не говоря уже о чем-либо еще, но есть такие, которые все же соглашаются. Говорят, что есть любительницы экзотики, и их просто хлебом не корми, дай только переспать с уродом, но что-то я их не встречал. Да и противно было бы быть для них экзотикой. Может, вы не поверите, но внутри-то я такой же, как все, и тоже хотел бы любить какую-то женщину, и не уродку, а нормальную, и чтобы она тоже меня любила. Говорят, что мать любит своего ребенка, каков бы он ни был – не знаю. Моя мать умерла, когда мне было полтора года, и говорили, что в последние ее дни при взгляде на меня у нее хватало сердце, повышалось давление, и меня перестали ей показывать. Мое уродство явилось следствием ее врожденного наследственного заболевания и тяжело протекавшей на его фоне беременности. После смерти матери мой отец нанял мне няньку, в доме которой я и прожил все детские годы. Она была добрая, и я помню, что лет до четырех она прикрывала мне лицо чем-то вроде марлевой маски, а зеркало в доме было только одно, в ванной, и висело довольно высоко, я долго не мог достать до него. Отца я видел раза три или четыре, все время мельком, в дверях; он приносил деньги на мое содержание, как я теперь понимаю, и ни разу не изъявил желания увидеть меня или поговорить со мной. Потом он уехал за границу, и мне известно, что после его смерти я получу вторую половину довольно значительной суммы. Первая половина уже переведена на мой счет в банке, и на проценты с нее я могу вполне прилично существовать с тех пор, как вышел из интерната. Я даже не знаю, женился ли мой отец снова, есть ли у него дети, чем он занят и что думает обо мне. Я часто думал, что было бы, не будь он богатым человеком, и однажды мне пришло в голову, что тогда, возможно, я был бы счастливее. Стоял бы возле церкви или в метро, и на меня приходили бы глазеть. Те, кто бросал мне денежки, не думали бы о том, что я такой же, как они. Ведь сейчас именно это оскорбляет их больше всего – не моя страшная морда, а мой приличный костюм, дорогие ботинки и то, что я точно так же, как они, могу обедать в летнем кафе на бульваре. А в качестве нищего оборванца они, возможно, и полюбили бы меня, я стал бы чем-то вроде местной достопримечательности…
Я живу в хорошем многоквартирном доме. Кроме того, что он и действительно хорош, он обладает еще тем достоинством, что штат обслуживающего персонала не лезет в личные дела жильцов. Вероятно, консьержу платят достаточно для того, чтобы он не провожал меня взглядом каждый раз, как я вхожу или выхожу. Уборщица приходит, когда меня нет дома – я нарочно так устроил, и выхожу на прогулку перед ее приходом даже в очень плохую погоду – невыносимо было бы сидеть в кресле и смотреть, как она вытирает пыль и косится на мое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа. Я, кстати, не злоупотребляю зеркалами, как и моя добрая няня, но считаю недостойным мужчины вовсе избегать их. Но вот никак не могу заставить себя не избегать людей, хотя, повторяю, я нормальный человек, как это ни странно, и мне хотелось бы иметь друзей и приятелей, знакомых женщин, какой-то круг знакомств, да врагов, наконец… Если бы я был вынужден работать, возможно, все это появилось бы само собой – но я обеспечен всем необходимым и таким образом еще более одинок. Книги, журналы – вот все мои товарищи. Я собрал много фильмов и поневоле люблю телевидение, оно мой товарищ - болтливый, недалекий и не нуждающийся в моих ответных репликах, но не покидает меня круглосуточно, если я этого захочу. Многие одинокие люди держат собак или кошек. Я до сих пор не решился на это. Собак я не люблю – или это они меня не любят. Возможно, кошки в своих симпатиях меньше руководствуются зрением, с ними у меня хорошие отношения, некоторые позволяют себя потрогать. Должно быть, я хорошо разбираюсь в кошках – то есть не в породах, окрасах, селекции, а в их настроении и характере. Когда я иду домой, мне приходится пройти через лежбище дворовых кошек – их пять или шесть, и все они родственники, окраской и сложением напоминают пингвинов, толстые, лоснящиеся, с черными спинами и белыми животами. Но я никогда не кормлю их, иначе они могут пойти за мной, и тогда мне придется любить их и нести за них ответственность. А потом кого-то из них собьет во дворе машина, или они просто уйдут куда-то по только им известным причинам - такова природа кошек, – а я останусь со своей ответственностью и любовью.
Однажды в моей квартире сломался кондиционер. Был май, солнце светило прямо в окна, и очень быстро сделалось жарко. Ничего проще нет, чем вызвать мастера, но по условиям арендного договора ремонт кондиционера должен производиться за счет арендодателя, и я решил на этом настаивать. Консьерж сказал, что сам он не может распорядиться, так как этими вопросами ведает лично старший менеджер, а его уже нет на месте. Я был раздражен, это было заметно, и должно быть, это напугало консьержа или вызвало его жалость. Поэтому он сказал, что это не по правилам, но в виде исключения можно вызвать менеджера – он живет недалеко и сейчас должен быть дома. Я записал номер телефона и принялся звонить. Трубку сняла, как мне показалось, маленькая девочка. Я попросил позвать старшего менеджера, и она ответила мне:
- Папы нет дома.
- А ты знаешь, когда он вернется?
- О, он не скоро будет! – сказала она, и кажется, она радовалась тому, что старший менеджер собирался долго отсутствовать.
- А твоя мама может подойти к телефону?
- Мамы нету. Она умерла.
На этот раз ее голосок прозвучал на удивление мстительно, будто мое смущение от ее ответа должно послужить мне наказанием за что-то – возможно, именно за то, что ее мама умерла. Тут я подумал, что девочка, возможно, старше, чем мне сперва показалось.
- Прости меня. У меня тоже нет родителей, я вырос без матери. Ты сможешь записать кое-что и передать папе, когда он вернется?
- Наверное, смогу.
В ее ответе была ирония. Я назвал свое имя и адрес, а также причину, заставившую меня потревожить семью старшего менеджера. По моей просьбе она повторила все это – но усталым принужденным голосом.
- Все равно никто ничего от него не добьется. Эти арендные договора нарочно так составлены, что администрация ремонтирует кондиционеры только при условии, что поломка случилась не по вине жильца, а по чьей вине произошла поломка, определяет администрация.
- Как тебя зовут?
- Лиза.
- Сколько тебе лет?
- А тебе?.. Нет, не сердись, меня всегда принимают за маленькую девочку. Я взрослая, это голос такой, будто у ребенка. Мне тридцать два года.
- Не знаю, что сказать. Простите меня.
- Не надо, не надо! Говори со мной, как раньше. У тебя и правда нет родителей? Или ты просто так сказал?
Она все же напоминала мне ребенка. Я понял, что дело не только в тоненьком голосе – она была капризна и безыскусственна, как ребенок, и даже по нескольким фразам было видно, что ее баловали. Я мало знал людей, даже совсем не знал их, но одинокая жизнь каким-то образом развила мою интуицию, и из нескольких слов, интонации, взгляда я мог иной раз сделать выводы, каких не сделал бы кто-то, более меня избалованный вниманием ближних. Я мог долго раздумывать над обрывком разговора, подслушанным с балкона – этажом ниже сдавалась квартира, и посмотреть ее пришла женщина с маленьким сыном. Вместе с менеджером они стояли на балконе, мальчик хватался за перила и пытался подтянуться на вытянутых руках – во всяком случае, мать тут же запретила ему свешиваться вниз, и он ответил ей: «А я хочу-у…» Затем разговор женщины и менеджера прерывался ее шипением и хныканьем ребенка. И я очень ясно представил себе женщину и ребенка – возраст, одежду, походку. Затем я потратил сорок минут, стоя у окна и подкарауливая их. Она не разочаровала меня – точно такая, какой я представил ее себе, разве что ребенок оказался толстым, в шапке со звериной мордочкой, каких я не видел раньше. А представляя себе Лизу, я испытывал странное затруднение. Без сомнения, она была взрослая, и речь ее была речью взрослой женщины, но вот с наружностью, несомненно, что-то было не так. Ущербность, недостаточность, вот что в ней было, здесь меня невозможно обмануть. Прикована к постели? Вряд ли, во время разговора, судя по голосу, она явно двигалась. Инвалидное кресло? Полиомиелит? Да неважно, какая разница, это просто игра такая, я пытаюсь угадать, как она выглядит, а потом проверить и убедиться в собственной проницательности.
- Да, у меня нет родителей. Мать умерла, а отца я очень давно не видел.
- Он тебя не любит?
- Должно быть, не любит.
- И мой меня не любит. Он хочет, чтобы я умерла.
- Почему ты так думаешь?
- Он меня ненавидит. Он меня никуда не пускает. Он сделал так, чтобы сюда можно было позвонить по телефону, а отсюда – нет. Что-то сделал с телефонным аппаратом.
- Может быть, ты ошибаешься? Как отец может желать тебе зла? Вы поссорились?
- Да нет же! Он мне не родной отец, просто муж моей матери. Он никогда меня не любил. Не позволил мне выйти замуж. Может, я бы и не вышла за Якова, но отец сказал, что он ухаживает за мной только из-за денег и запретил ему приходить.
- Кто такой Яков?
- Он наш дальний родственник. Довольно-таки нудный, но больше я никого не знаю. В детстве он со мной играл, а год назад ко мне посватался. Надо же мне когда-то выйти замуж.
У меня не было опыта в таких делах. Я много читал, в основном, романы, и мои представления о жизни, очевидно, наивны и имеют мало общего с действительностью. Я знал об этом, но все же сказал:
- Мне кажется, что нужна взаимная симпатия, чтобы пожениться.
- Ты женат?
- Нет.
- Ну, вот видишь. Мама долго болела и беспокоилась обо мне. Она взяла с меня слово, что я выйду замуж при первой возможности. Чтобы кто-то обо мне заботился. Она и дом записала на мое имя, вот этот, где мы живем. А с кем ты живешь? Один?
Я рассказал о себе – хотя что я мог рассказать по телефону совсем незнакомой девушке? Ее голос был, как сухие листья – тихо шелестел, не то волновал, не то успокаивал.
- Позвони мне еще как-нибудь. Если отец возьмет трубку, просто не говори ничего. Звони, когда его нет дома. Ты позвонишь?
- Да, я позвоню.
- А я передам ему насчет кондиционера. Только дело это гиблое, так что лучше уж ты зови мастера. Иначе зря время потеряешь, а завтра воскресенье – будешь в духоте сидеть до понедельника.
Старший менеджер был благообразный мужчина, на вид лет пятидесяти пяти, и имел как раз такую наружность, как убийца-маньяк в фильме: седоватый, лысоватый, полноватый, с приятной вежливой улыбкой. До самого конца он вне подозрений, и разоблачает его некто, наблюдающий из окна напротив. Кто знает, возможно, он и в самом деле способен лишить жизни падчерицу из-за наследства. Надо бы за ним понаблюдать.
Наблюдать оказалось на удивление легко. Это здорово развлекало меня на протяжении двух или трех дней – выходя прогуляться, я останавливался в холле на первом этаже, доставал из почтового ящика газету или каталог в конверте, делал вид, что просматриваю, а сам прислушивался, не раздаются ли из-за двери офиса подозрительные звуки. Старший менеджер за дверью, ничего не подозревая, говорил по телефону, распекал портье или дворника. Вечером, лежа в постели, я вспоминал это подслушивание под дверью и смеялся. Лиза занимала мои мысли, и я вскоре позвонил ей, прежде убедившись, что ее отчим сидит в своем кабинете на первом этаже. Она узнала мой голос и радостно назвала меня по имени – не помню, чтобы кто-то еще называл его, кроме няни. В интернате принято было обращение по фамилии, а потом к ней прибавилось слово «господин». Я и сам называл себя по фамилии, когда мне вдруг приходила фантазия называться в третьем лице и думать про себя «он». Я спросил Лизу, все ли еще она думает, что старший менеджер имеет дурные намерения относительно нее. Она рассердилась.
- Ты, должно быть, считаешь, что я все выдумываю. Но я точно знаю, что он ненавидит меня и хочет моей смерти!
- Я совсем не думаю, что ты говоришь неправду.
- Давай лучше про что-то другое говорить. Где ты бываешь? Я так мало выхожу.
- Я и сам не так часто выхожу куда-то.
- У тебя есть подруга?
- Нет.
- А почему?
- Наверное, никто не хочет быть моей подругой.
- Разве так может быть? А какой ты?
- Нельзя так сразу объяснить. Этого ни один человек не может.
- Глупости, может. Ну, какой ты – высокий?
Я понял, что ее интересует всего-навсего внешность. Это было бы совсем легко, если бы на моем месте был любой нормальный человек.
- Мой рост сто восемьдесят сантиметров.
- Это много. А какого цвета твои волосы?
- Вроде бы темные.
- Черные?
- Не совсем.
- Каштановые?
Лиза явно не собиралась останавливаться на полдороги, и я сдался:
- Хорошо, пусть будут каштановые.
- А глаза?
- Серые, кажется.
- Ты какой? Не толстый? Красивый?
- Нет. Я некрасивый. По правде говоря, совсем некрасивый.
- Жалко. Но ты, может быть, просто стесняешься.
- А тот Яков, что хотел на тебе жениться, он красивый?
- Не особенно. Но и не урод.
- А я урод, - сказал я, - Ужасный урод. На меня страшно смотреть.
- В самом деле?
- Да.
- А по голосу не скажешь. У тебя есть компьютер?
- Да.
- Можно, я напишу тебе электронное письмо?
Она очень трогательно произнесла два последних слова. Я продиктовал ей свой адрес.
- Только ты не отвечай мне, а то отец увидит. Я не хочу, чтобы он знал.
- Хорошо. Я позвоню тебе еще?
Она согласилась, и мы простились.
В эту ночь, засыпая, я думал о ней. Ничего особенного, просто у меня неожиданно появилась приятельница. Жаль, что я не осмелился спросить ее, как она выглядит – все эти глупости про цвет глаз и волос, будто бы они что-то означают, будто бы я откажусь говорить с ней, узнав, что у нее вовсе нету глаз и волос. Ох, не было бы у нее глаз, была бы она абсолютно, безнадежно слепой…
На следующий день я получил от Лизы письмо, и оно превзошло все мои ожидания. В нем была ее фотография.
Большое, во весь экран, лицо – одно лицо. Лиза не была красавицей. Голубые глаза, глубоко посаженные, нос курносый, губы пухлые и маленькие, светлые волосы не отличались густотой… Немного видна была еще тонкая шея. Обыкновенная девушка.
К портрету прилагался следующий текст:
«Естли хочеш, пришли свою фотограффию».
Я позвонил ей вечером и сказал, что у меня нет фотографии.
- Как это нет? Разве так бывает? А водительские права?
- У меня нет водительских прав. Но в удостоверении личности, конечно, есть мое фото. А больше меня никогда не снимали. Я не люблю фотографироваться.
- Я тоже не люблю. Та фотка, что я тебе прислала, была знаешь когда сделана? Сейчас скажу… шесть лет назад. Но я сейчас почти такая. Тебе понравилась?
- Понравилась.
- Что ты любишь делать? – Лиза снова принялась за допрос.
- Люблю фильмы смотреть.
- Ой, и я! И еще я люблю всякие ток-шоу. Вот, знаешь, «Народ хочет знать», это я люблю, и еще то, не помню, как называется, но его ведет певица Лейли, она такая классная… Хоть посмотреть, как люди живут…
Наш разговор продолжался в таком же роде довольно долго. Мы стали говорить почти ежедневно. Писем от Лизы я больше не получал – как я понял, писать было ей тяжело. Читать, по ее словам, она тоже не любила, разве что журналы, где мало слов и много картинок.
Лиза не была глупа, как вы можете подумать. Конечно, я с трудом верил, что она четырьмя годами старше меня. Она обладала вкусами и кругозором девочки-подростка, это часто смешило меня, но с головой у нее все было в порядке. Еще она верила в приметы. Однажды мой звонок застал ее в слезах, и она, уже успокаиваясь, невразумительно пересказала мне телевизионную мелодраму, которая и довела ее до слез.
- А потом Сара пришла домой, а ее мама лежит на полу. Сара к ней бросилась, а мама и говорит: нету времени бежать за врачом, я должна открыть тебе тайну твоего рождения…
Успокоившись немного, Лиза сказала:
- А моя мама перед смертью позвала меня и сказала, что боится за меня, и лучше бы я уже вышла замуж, хоть за кого-нибудь. Мне так жалко было маму, я так ее любила.
Я привык к нашим телефонным разговорам. Невозможно передать, что значила для меня Лиза. Она была единственным живым человеком в моей жизни. Все ее заботы, ее смешные девчоночьи несчастья стали для меня всем, я думал о ней, засыпая, и радовался ей, просыпаясь. Не знаю, как объяснить, вы ведь не поймете, разве что окажетесь когда-нибудь на необитаемом острове, проживете там в одиночестве двадцать восемь лет, а потом вам на берег волны выбросят… ну, канарейку, например. Вы изучите все ее настроения и интонации. Вы, возможно, будете знать, как изменяется тембр ее голоса в зависимости от погодных условий. Вы осознаете, насколько это замечательное существо – канарейка, и случись вам выбраться в большой мир, никогда более не станете проявлять высокомерия и пренебрежения по отношению к канарейкам.
Нельзя сказать, что я совсем не думал о том, чтобы встретиться с Лизой лицом к лицу – но сначала я даже не сомневался, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет. Она только посмотрит на меня и закроет лицо руками – может, даже закричит. По мере того, как наши отношения развивались, у меня возникала надежда. Мне стыдно сказать, на чем она основывалась. Я думал, что Лиза, чего уж там, не идеал красоты. По правде сказать, она и не очень умна. Возможно, она будет снисходительна, ведь можно, должно быть, привыкнуть к моей наружности, из кого же ей выбирать… И чем больше я надеялся, тем сильнее боялся крушения надежд.
В тот день, позвонив, я услышал по голосу, что Лиза расстроена.
- Он поломал мой телефон!
- Как поломал, ведь мы можем сейчас разговаривать.
- Это другой. Он поломал мой аппарат!
- А какая разница?
- Тот был мой любимый, розовый. Я приклеила на него картинку, собачку Друпи, прямо посередине диска. А он поломал. Это еще мамин был телефон.
- Но, может быть, его еще можно починить? Что с ним?
- Не знаю, он его унес. Утром, я спала еще. Выхожу – нет телефона. Этот вот стоит, раньше в кабинете был у него. Я говорю – где? А он – поломался, говорит, я его заберу починить. Это он назло мне. Он все назло мне делает.
Честно сказать, я не верил, что старший менеджер действительно хочет причинить Лизе зло. Должно быть, он несколько недолюбливал ее, но я не относился к подозрениям Лизы всерьез. Поэтому в тот день я успокоил ее, как мог – может быть, телефон починят и вернут на место.
Вечером я вышел прогуляться. Возвращаясь в сумерках, я думал о Лизе и ее одинокой жизни, о собственном одиночестве и о том, возможно ли… На первом этаже нашего дома свет был только в одном окне, это был офис администрации, и я захотел взглянуть, чем занимается отчим Лизы, засидевшись на работе. С улицы меня не увидели бы – какой-то душистый вечнозеленый куст скрывал часть окна, а также меня. Жалюзи были опущены, но между пластинками оставались щели. Я увидел, что старший менеджер был в кабинете не один. Он сидел в кресле у стола, а рядом с ним стоял противный небритый субъект с вислым носом. На столе перед ними стоял розовый телефонный аппарат.
- Вот сюда я поставлю шип – посмотрите, вот сюда.
- Только чтобы он был незаметен сверху. Она, конечно, дура, но с глазами-то у нее все в порядке.
- Вы сами его не заметите. Так что умоляю, осторожнее. Вообще не трогайте трубку.
- А как скоро она… Ну, вы понимаете. Она уколется и…
- Сразу же. Вещество это действует таким образом, что с нею сразу же случится столбняк, после чего она умрет от удушья.
- Брр! А вскрытие?..
- Я же говорил вам, через три часа от яда и следов не останется, и если тело до вечера не найдут, будет диагностирована смерть от остановки дыхания.
- Хорошо. Вот чек.
- Благодарю.
Если бы я увидел эту сцену в фильме, я не сомневался бы, что благородный герой на секунду в ужасе прислонится к стене, прежде чем бежать на помощь своей возлюбленной. Ситуация того заслуживала. Я вылез из кустов и побежал домой. У меня еще много времени, и теперь все будет хорошо.
- Лиза! – закричал я в телефонную трубку.
- Что с тобой, за тобой гнались? Тут по телевизору предпоследняя серия «Законов сердца», а потом отец придет.
- Лиза, ты была права. Он хочет убить тебя. Послушай меня и сделай все так, как я скажу…
Я старался не напугать ее и, кажется, так в этом преуспел, что она отнеслась к моим словам недостаточно серьезно.
- Отравленный шип? А где он?
- На телефонной трубке.
- На трубке моего телефона?
- Розового, с собачкой Друпи.
- Он портит мой телефон с собачкой?! Ну, я же тебе говорила…
Уверяю вас, Лиза все понимала, но больше всего ее, кажется, возмущало не то, что отчим хотел убить ее, это не было для нее новостью, а то, что в ее личный телефонный аппарат встраивали дополнительные детали, не поставив ее в известность.
- Лиза, послушай меня. Завтра он вернет тебе твой телефон, но ты не должна его трогать. Не прикасайся к нему, а то погибнешь.
В итоге она дала мне обещание не трогать аппарат. Я простился с ней и позвонил в полицию.
В полицейском участке мне понравилось. Немолодой грузный инспектор смотрел на меня в упор, изучал выражение моего лица, прикидывал, не обманываю ли я его, и каков мой интерес во всем этом деле, но мое уродство его, казалось, не интересовало. Выслушав мой рассказ, он встал.
- Потом вы все это напишете. А сейчас надо туда поехать. Только отчима девушки не должно быть дома… Пусть трубу прорвет, что ли, канализационную.
Как я понял, старшего менеджера под фальшивым предлогом выманили из дома на ночь глядя. А я вместе с двумя полицейскими поехал к Лизе. Я и не знал, что дом, где она жила, был таким огромным – мамино наследство, большой дом. Наверное, и денег ей оставлено немало, вот из-за чего все страсти. Сержант позвонил в антикварного вида бронзовый колокольчик.
- Прислуга в доме есть?
- Нет.
- Странно. Очень странно, - инспектор громко позвонил сам.
Через несколько минут раздались легкие шаги, будто шел ребенок. Голос Лизы сонно спросил:
- Кто это?
- Барышня, откройте. Полиция.
- Лиза, это я. Открой, со мной полиция.
- А, это ты! – с этими словами Лиза распахнула дверь. В первый момент я был так удивлен, что даже не подумал о том, что она тоже видит меня. Перед нами стояла карлица, совсем махонькая, с несоразмерно большой головой и неряшливо растрепанными светлыми волосами. Она была одета в пижамную курточку и детские джинсы. Сначала она повернула голову в сторону молодого сержанта, он был в форме, потом ее ищущий взгляд обратился на пожилого инспектора, тот кашлянул, и тут она поняла, что я - это я. И я опустил голову.
- Позвольте нам войти, милая барышня, - мягко сказал инспектор, - Вот мои документы.
Полицейские осмотрели кабинет хозяина, потом попросили показать новый телефонный аппарат. Они задавали Лизе много вопросов. Все это время я просидел в гостиной, листая «Гламур» и еще какие-то журналы в этом роде. Потом Лиза вышла ко мне.
- В этом журнале есть образцы духов, - грустно сказала она, - их можно понюхать, прямо на странице. Поскребешь вот тут ногтем и нюхаешь.
- Я пойду. Рад был тебя увидеть.
- Да, - сказала Лиза, - вот и встретились…
Ну и что, подумал я, выйдя на улицу. Маленькая и страшненькая. Ну и что. Я женюсь на ней, и будет у меня маленькая глупенькая жена. Моя маленькая глупенькая девочка.
Вернувшись домой, я не спал. Все было решено для меня, однако… Мне стыдно в этом признаться даже себе, но когда Лиза открыла нам дверь, был один момент, всего одна секунда, когда я понял, что передо мной – она, и в эту секунду тошнота подкатила к горлу при виде этих тонких ножек в джинсиках и редких спутанных волос на огромной голове. Потом мне стало жаль ее до такой степени, что, будь я один, я бы заплакал. Я не дам ее в обиду.
Утром я обнаружил, что все же уснул одетым, позабыв выключить свет. Весь день я слонялся туда-сюда, то выходил из дома и шел на набережную, то возвращался, готовил бутерброды и не ел, включал телевизор, выключал и опять включал. Звонить Лизе я не мог, так сказал полицейский инспектор. Наконец, наступил вечер. Как было решено накануне, я пришел в полицейский участок. Вчерашний сержант встретил меня приветливо:
- Нам нужны ваши письменные показания, как можно более подробные. Хотя дело, кажется, ясное. Мы взяли папашу полтора часа назад. Он сразу выдал сообщника, сейчас мы ищем его.
- Девушка очень испугалась?
- Какая девушка?.. А-а! Малышка! Нет, она не боялась. В квартире оставили засаду. Ему позвонили на службу, сказали, что уборщица нашла тело девушки. Когда его арестовали при попытке заменить телефонный аппарат, она выскочила из спальни и страшно кричала на него – такая маленькая, а столько злости. Должно быть, они здорово доставали друг друга.
Меня еще раз допросили, я подписал показания и собрался уходить. Уже у выхода меня догнал инспектор.
- Если вы понадобитесь в процессе следствия, я позвоню вам. А девочка должна быть вам благодарна – результатов экспертизы еще нет, но, судя по всему, ее ничего хорошего не ожидало, если бы не вы.
Мы уже простились, когда он снова окликнул меня:
- Скажи мне, парень, вот эта штука с лицом – это давно у тебя?
- От рождения.
- А сделать с этим ничего нельзя? Ну, там, чудеса пластической хирургии и все такое.
- Нет, нельзя. Я уже обращался к специалистам.
- Жаль. Но ты хорошо держишься, - с этими словами он пожал мне руку.
Когда я добрался до дома, был вечер, уже довольно поздний, но не настолько, чтобы нельзя было позвонить Лизе. Я уже поднял трубку – и опустил ее. Лучше завтра поехать к ней и объясниться. Лежа в постели, я повторял так и эдак фразы, обращенные к Лизе, потом просто лежал и не мог уснуть, потом принял снотворное и снова долго лежал и ждал сна.
Проснувшись в девять, я позавтракал, потом медленно оделся. Следовало надеть лучший костюм, купить цветы, возможно, шампанское и, конечно, кольцо. Но что такое лучший костюм? Все мои костюмы безупречны, но на них как-то мало обращают внимание, когда я появляюсь в обществе. То же самое с цветами – все красивое только подчеркнет мое уродство. Разве что кольцо необходимо – но какое кольцо подойдет, у нее такие маленькие пальчики… Надо сперва узнать размер. Ох, да если бы только в кольце было дело!
Дверь мне открыл молодой мужчина без особых примет, среднего роста, в сером пиджаке и черных джинсах. Я спросил, дома ли Лиза, он молча посторонился, пропуская меня. Это был, очевидно, Яков, дальний родственник и друг детства. Лиза вышла ко мне в гостиную. Сегодня она выглядела лучше, на ней было длинное платье и туфли на высоких каблуках, и я с удивлением отметил, что у нее довольно большой для ее роста размер обуви.
- Лиза, - сказал я, - мне нужно поговорить с тобой наедине.
- Хорошо, пойдем на террасу, там никого нет.
Лиза, кажется, ждала моего объяснения.
- Послушай, Лиза, - проговорил я медленно, - мы не так давно знакомы, но ты изменила мою жизнь. Я не могу жить без тебя. Я люблю тебя. Выходи за меня замуж.
- Я знала, что ты это скажешь.
- И каков будет твой ответ?
Она отвернулась и посмотрела вниз, на улицу. С террасы открывался довольно красивый вид, но в тот момент он мало меня интересовал.
- Понимаешь, я очень тебе благодарна. Ты спас мне жизнь, и я знаю, что я должна быть тебе очень благодарна. Но только…
- Ты отказываешь мне?
- Ты меня предупреждал. Ты говорил мне, и ты не присылал свою фотографию. Ты говорил, что ты очень некрасивый, но я не знала…
- Ты не знала?..
- Я не знала… что до такой степени.
Она отвернулась от меня совсем и смотрела теперь куда-то вниз, на основание стены дома. Для этого ей пришлось схватиться обеими руками за столбики ограждения и слегка подтянуться на руках. Видно было, что она делала это часто.
- Я знаю, что ты думаешь. Я и сама не красавица. Но, значит, ты лучше меня. Ты можешь не обращать на это внимания, а я не могу. Ты просто очень… некрасивый. Прости меня, пожалуйста.
- Что ты будешь делать теперь?
- Наверное, выйду замуж за Якова. Он хотя бы ко мне привык.
- Должно быть, ты права. Прости меня.
- Ты иди теперь. И спасибо тебе. Ты мне такое говорил… Красивое. Как в фильмах. Мне раньше такого не говорили.
Я понял, что если бы принес роскошный букет, наше роковое объяснение произвело бы на Лизу еще большее впечатление, хотя результат был бы тот же.
Решив хотя бы теперь следовать традициям, я собрался напиться. Купив большую бутылку бренди, я уселся дома перед телевизором. В самом начале второго стакана позвонил полицейский инспектор.
- С утра не могу до тебя дозвониться. Что это за звуки? У тебя там что, кого-то режут?
- Нет, - ответил я, убавляя звук телевизора, - это Сара обнаружила, что ее любовник обманывал ее все это время.
- Какой любовник?
- «Законы сердца», последняя серия.
- Ты что, пьян? Тут у меня к тебе еще несколько вопросов, не могу без них отчет писать. Где ты болтался все утро?
- Делал предложение.
- Отказала?
- Да.
- А ты, пожалуй, и кольцо купил?
- Нет, кольцо купить я не успел.
- Ну и слава богу.
Я расхохотался.
- Слушай, парень. Я думаю, ты должен чертовски хорошо играть в шахматы.
- Вы правы, я неплохой игрок.
- Может, сыграем партию как-нибудь?
- Я буду рад, инспектор. В любое время.

На следующее утро я послал Лизе двенадцать красных роз и коробку конфет в виде виолончели.